Список дел на две недели

Утро четверга Бен начал с того, что дважды пересчитал сдачу в кассе, ошибся оба раза и сдался, оставив это занятие на потом. Ночь выдалась короткой — он полночи провёл, разбирая старые чертежи водопровода городских зданий на Мейпл-стрит, которые каким-то образом достались ему в наследство от отца вместе с магазином, будто отец знал, что однажды сыну понадобится точно вспомнить, где именно под зданием книжного проходит труба, проложенная ещё в пятидесятых.

Он говорил себе, что интересуется этим исключительно из профессионального любопытства. Человек, который чинит краны и разбирается в проводке половины города, просто обязан знать такие вещи. То, что здание, о котором шла речь, принадлежало отцу Норы, было, убеждал себя Бен, чистым совпадением.

Он не особенно в это верил, но по крайней мере говорил себе это достаточно уверенно, чтобы Кэл за прилавком ничего не заподозрил.

К обеду Нора сама зашла в хозяйственный магазин — впервые за десять лет переступила порог этого места, и Бен, увидев её в дверях, на секунду перестал понимать, что делает со шпателем в руке.

— У меня список, — сказала она вместо приветствия, доставая из сумки блокнот, исписанный убористым, деловым почерком, разительно отличавшимся от того размашистого школьного почерка, который он помнил. — Оценить товар, найти покупателя на здание, разобрать архив отца, решить, что делать с квартирой наверху. Мне сказали, что вы — гм, ты — разбираешься в этом здании лучше всех в городе.

— Кто сказал? — спросил Бен, откладывая шпатель.

— Миссис Колдер. И мистер Дженкинс. И, кажется, ещё три человека, с которыми я вчера случайно разговорилась в магазине, — Нора слабо улыбнулась. — Ривендейл, кажется, не изменился ни на йоту в том, что касается скорости распространения новостей.

Бен позволил себе улыбнуться в ответ — впервые за два дня по-настоящему, не той вежливой, сдержанной полуулыбкой, которую он держал наготове с момента её приезда.

— Это правда, — сказал он. — Я знаю это здание с тех пор, как под его крыльцом протекала труба и твой отец платил мне пять долларов за то, чтобы я откопал, откуда идёт течь, потому что сам был слишком занят с покупателями.

— Я помню эту трубу, — сказала Нора со смехом, который прозвучал неожиданно легко для человека, приехавшего хоронить отца несколько дней назад. — Ты тогда весь испачкался в глине и был жутко горд собой.

— Мне было двенадцать. Гордиться было особо нечем, кроме грязи на коленках.

Разговор, начавшийся с деловитой сдержанности, постепенно соскальзывал во что-то более похожее на их прежнюю лёгкость — ту самую, которую Бен помнил лучше, чем хотел бы признавать, лёгкость двух людей, выросших бок о бок и знающих друг о друге больше, чем принято знать о соседях.

— Так что с проводкой? — спросила Нора, возвращая разговор в деловое русло, хотя, как показалось Бену, чуть неохотнее, чем следовало бы человеку, который приехал только на две недели.

— Старая, но рабочая. Твой отец лет пять назад заменил щиток, но проводку в задней части здания трогать боялся — говорил, что она «пережила две войны и переживёт ещё парочку», — Бен покачал головой с той тёплой досадой, с которой вспоминают упрямство любимого, но давно ушедшего человека. — Я бы посмотрел, если хочешь. Бесплатно, разумеется — Дуглас был мне почти как второй отец, меньшее, что я могу сделать.

Нора помолчала, разглядывая список в блокноте, будто он мог подсказать ей правильный ответ.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Спасибо. Правда.

Они договорились, что Бен зайдёт вечером, после закрытия обоих магазинов, чтобы спокойно всё осмотреть. Весь оставшийся день Бен ловил себя на том, что поглядывает на часы куда чаще обычного — не потому что ждал конца рабочего дня как такового, а потому что впервые за долгое время конец рабочего дня вёл к чему-то, чего он ждал с почти детским нетерпением.

Вечером, войдя в заднюю часть магазина с фонариком и стремянкой, Бен обнаружил Нору сидящей на полу среди раскрытых коробок с бухгалтерскими книгами отца — старыми гроссбухами в потрёпанных обложках, куда Дуглас годами вписывал приход и расход аккуратным, убористым почерком, так похожим на почерк дочери, что это было почти неловко замечать вслух.

— Он вёл записи вручную, представляешь, — сказала Нора, не поднимая головы. — В две тысячи двадцать шестом году. У него даже компьютера толком не было — только для почты.

— Он говорил, что цифры на бумаге держатся честнее, чем цифры на экране, — сказал Бен, устанавливая стремянку у щитка. — Что-то про то, что бумагу нельзя незаметно исправить задним числом.

— Это очень на него похоже, — сказала Нора с тихим смехом, в котором прозвучала и нежность, и застарелая боль одновременно.

Работая с проводкой, Бен временами поглядывал вниз, туда, где Нора листала гроссбухи, и видел, как её лицо меняется — то смягчается от какой-то найденной записи, то напрягается, будто она наткнулась на что-то, чего не ожидала. Он не спрашивал. Не время было спрашивать, да и не факт, что имел на это право — пока, во всяком случае.

— Проводка в порядке, — сказал он наконец, спускаясь со стремянки. — Старая, но безопасная. Крышу я бы, впрочем, посмотрел отдельно — заметил пятно на потолке в дальнем углу, похоже на старую протечку.

— Отлично, — вздохнула Нора. — Ещё один пункт в список.

— Я могу посмотреть в субботу, если хочешь.

Она подняла на него взгляд — усталый, но благодарный, — и на секунду между ними повисла тишина, не неловкая, а какая-то удивительно спокойная, будто оба вдруг вспомнили, каково это — просто находиться в одной комнате друг с другом, ничего не доказывая и ни от чего не убегая.

— Спасибо, Бен, — сказала она. — Правда. Не знаю, что бы я без тебя делала со всем этим.

— Всегда пожалуйста, — ответил он, и, уходя тем вечером домой, поймал себя на мысли, что список дел, который она составила на две недели, с каждым днём выглядит всё менее похожим на список дел, а всё более — на список причин остаться подольше.

Прежде чем уйти, впрочем, случилось ещё кое-что, о чём Бен потом долго размышлял по дороге домой. Складывая гроссбухи обратно в коробку, Нора наткнулась на страницу, заложенную пожелтевшей закладкой — потрёпанным библиотечным талоном, — и, пробежав её глазами, вдруг замерла настолько, что Бен, всё ещё возившийся со стремянкой, невольно обернулся.

— Что там? — спросил он.

Нора долго молчала, прежде чем ответить, водя пальцем по строчке в гроссбухе.

— Он вписал сюда день, когда я уехала, — сказала она наконец, голос у неё дрогнул. — Не как дату продаж, не как что-то деловое. Просто дата, а рядом — одно слово: «Тихо». Как будто это была строчка в бухгалтерской книге, а не запись о том, что его дочь исчезла без единого слова.

Бен подошёл ближе, хотя не был уверен, что имеет право смотреть через её плечо в такой момент, но она сама повернула к нему книгу.

— Может, для него это было не отстранённостью, — сказал Бен осторожно, подбирая слова так, будто ступал по тонкому льду. — Может, это было единственным способом, которым он умел справляться с тем, что не мог выразить вслух. Твой отец никогда не был человеком многих слов, Нора. Но он вёл эти книги пятнадцать лет без единого пропуска. Может, для него записать — и было способом не забыть.

Нора кивнула, вытирая глаза тыльной стороной ладони, и осторожно закрыла гроссбух, будто боялась, что внутри осталось что-то ещё, к чему она пока не готова была прикоснуться.

— Знаешь, что самое странное? — сказала она чуть погодя, уже спокойнее. — Я всегда думала, что он держит дистанцию, потому что ему всё равно. А теперь я начинаю подозревать, что было ровно наоборот — что ему было не всё равно настолько, что он просто не знал, как это показать, не разрушив тот образ строгого, спокойного отца, который сам себе придумал.

— Похоже на кое-кого ещё, кого я знаю, — сказал Бен тихо, и, когда Нора вопросительно подняла на него глаза, лишь пожал плечами, не уточняя, кого именно имел в виду — себя, её или их обоих сразу.