След в погребе

Дверь погреба висела на одной петле, расколотая надвое, с вырванным засовом, торчавшим из скобы, как сломанная кость. Виктор сидел на полу рядом, прижимая к груди обожжённые руки, обмотанные мокрыми полотенцами, сквозь которые проступала кровь.

— Иди, — прохрипел он, увидев Кору. — Я не удержу фонарь. Олли, иди с ней.

Оливер уже стоял на первой ступеньке, с фонарём в руке, бледный, но собранный. Кора на миг задержалась — хотела сказать Виктору что-нибудь, хоть что-нибудь, — но он только мотнул головой.

— Иди. Приведи папу.

Они спускались. Каменные ступени, стёртые веками. Запах сырой глины, вина и холода. Лампочка под потолком — та самая, которую Кора вкрутила вчера, — светила жёлто и тускло. Кирпичные своды, стеллажи с бутылками — рядами, в пыли и паутине.

В самом дальнем конце, у глухой стены, стоял стеллаж с портвейном восемьдесят второго года. Он был отодвинут от стены — не на два сантиметра, как видел вчера Оливер, а на целый метр. Он повернулся на скрытых петлях, как дверь-книжный шкаф в старом романе. На полу перед ним — свежие царапины, глубокие, полукругом, будто стеллаж открывали в спешке, не заботясь о следах.

За ним чернел проход.

— Он даже не закрыл, — прошептал Оливер.

— Ему больше незачем прятаться, — сказала Кора.

Проход был низким и узким — тоннель, вырубленный в скале, с деревянными подпорками, почерневшими от времени. Он шёл под небольшим уклоном вниз, делал два поворота и через несколько десятков шагов вывел их в знакомую круглую камеру под башней — ту самую, где они с Виктором стояли ночью. Кора обернулась. Позади, там, откуда они вышли, была та самая арка, которую ночью она приняла за заложенную кирпичом. Теперь она видела, что «кирпич» — лишь тонкий фасад, несколько рядов, закреплённых на деревянной раме, которая открывалась, как калитка.

Справа — лестница наверх, к кабинету. Прямо — длинный сырой коридор к часовне.

Они побежали.

Сто двадцать восемь шагов. Кора не считала — впервые в жизни не считала. Она бежала, пригибаясь под низким потолком, спотыкаясь о выступы камня, слыша позади тяжёлое дыхание Оливера и видя перед собой лишь пятно фонаря, прыгавшее по мокрым стенам.

Дубовая дверь, окованная железом, была распахнута настежь.

В замочной скважине с той стороны торчал ключ — большой, старинный, с затейливой бородкой. Его просто оставили там.

За дверью был склеп.

Кора видела склепы и раньше — в Йорке, в Линкольне, на реставрационных практиках. Но этот был другим. Низкий, сводчатый, с колоннами, растущими из пола, как старые деревья. Вдоль стен — ниши с каменными саркофагами, на крышках которых лежали стёртые фигуры рыцарей и дам со сложенными руками. Сотни свечей — старых, огарков, оплывших — в каждой нише, на каждом выступе. Горели только три. Но этого хватало, чтобы увидеть всё.

В дальнем конце склепа была ещё одна комната, отделённая от основного помещения коваными решётками, — когда-то, наверное, костница. Решётки были открыты.

Внутри, на раскладной походной кровати, под грудой одеял — шерстяных, пледов, даже старой конской попоны — лежал Эдмунд Торнвик.

— Дедушка! — Оливер проскочил мимо Коры, упал на колени у кровати. — Дедушка!

Эдмунд открыл глаза. Они были прежними — светло-серыми, прозрачными. Но лицо вокруг них высохло, запало, заросло седой щетиной, и кожа на скулах была жёлтой, как старый пергамент. Губы потрескались. Но когда он увидел внука, его рука — тонкая, костлявая, в синих венах — медленно выползла из-под одеяла и коснулась щеки Оливера.

— Олли, — прошептал он. — Ты пришёл.

Кора опустилась рядом. Коснулась его лба — горячий. Пульс на запястье был частым, неровным, но был.

У кровати, на перевёрнутом ящике, стоял термос. Бутылка воды, наполовину пустая. Блистер таблеток — Эдмундовых, от сердца, с его фамилией на аптечной наклейке; половина ячеек пуста. Книга — старый томик в кожаном переплёте, раскрытый корешком вверх. И горшок, накрытый доской. Кто-то позаботился обо всём. Кто-то три дня заботился о каждой мелочи.

— Дядя. Дядя Эдмунд, вы меня слышите? Это Кора. Мы вас заберём. Сейчас же.

— Кора. — Его взгляд нашёл её. И в нём, сквозь жар и усталость, вспыхнуло что-то похожее на гордость. — Я знал. Я знал, что ты увидишь. Что под краской.

— Молчите. Вам нельзя…

— Слушай. — Его пальцы сжали её руку с неожиданной силой — так же, как в тот первый вечер в кабинете. — Слушай меня, Кора. Нет времени. Он был здесь. Час назад. Может, меньше. Не знаю… здесь нет часов.

— Джулиан?

— Он пришёл… и не принёс чая. Впервые. Просто сел здесь, на пол. Рядом со мной. И долго молчал. — Эдмунд закрыл глаза, и из-под век выкатилась слеза, медленно исчезла в седой щетине. — Три дня он спрашивал меня «почему». Каждый раз, когда приходил. «Почему вы мне не сказали. Почему вычеркнули. Почему я для вас чужой». А я не мог ответить. Понимаешь? Я дал Би слово, что скажет она сама. Я не мог сказать без неё. Я просил — приведи Би, приведи её сюда, она скажет. А он думал, что я… что я просто не хочу с ним говорить. Что я опять молчу, как всю жизнь.

Кора почувствовала, как у неё внутри всё сжимается.

— В тот вечер, — прошептал Эдмунд, — он вышел из стены. В кабинете. Я даже не испугался — я знал о ходе, знал, что он его нашёл, у него ведь были все планы дома. Я ждал, что он придёт. Я хотел дать ему шанс. Он держал в руках моё завещание — копию, из папки. Он прочёл, что его вычеркнули. И бумаги экспертизы. Он просил меня не читать завещание при всех. Умолял. Говорил, что это его уничтожит. А я сказал — после десерта, мальчик, после десерта мы с тобой обо всём поговорим. Я хотел сказать ему всё при них. При семье. Чтобы он знал, что он — один из нас. А он услышал только «нет». И тогда… сердце. — Эдмунд слабо коснулся груди. — Меня прихватило. Я упал. Он дал мне таблетки. Я помню его руки, как они дрожали. А потом — темнота. Очнулся я уже здесь.

— Он не хотел вас убивать, — прошептала Кора, сама не зная, спрашивает она или утверждает.

— Он хотел, чтобы я исчез. На несколько дней. Чтобы завещание не прочли. Чтобы он успел… не знаю. Сжечь архив. Замести следы. Придумать что-нибудь. — Эдмунд покачал головой. — Он никогда не умел выдумывать, Кора. Не так, как Виктор. У него всегда всё было честно — даже подделки. Безупречно честные подделки.

Он попытался рассмеяться, но закашлялся — тем самым сухим, хриплым кашлем, который Кора слышала ночью сквозь дверь.

— А сегодня, — прошептал он, когда кашель прошёл, — он пришёл и сказал: «Вас скоро найдут. Дверь открыта». Вставил ключ в замок. А потом наклонился и поцеловал меня в лоб. Как в детстве, когда я укладывал его спать. И сказал… «Простите меня за всё, дядя». — Эдмунд посмотрел на Кору, и в его прозрачных глазах был ужас. — Дядя, Кора. Он назвал меня дядей. Впервые за двадцать девять лет. Он знает. Он как-то узнал. Но не от меня. И не всё.

— Куда он пошёл?

Эдмунд медленно повернул голову. Посмотрел в темноту склепа, туда, где за распахнутой дубовой дверью лежал коридор, ведущий обратно к башне.

— Наверх, — сказал он. — Он сказал: «Я закончу там, где начал». Кора… в кабинете есть окно. Третий этаж. А под ним — камень двора.

Кора вскочила.

— Олли. Оставайся с дедушкой. Ни на шаг не отходи. Сейчас придут твой отец и Мириам — зови их, кричи, изо всех сил кричи в коридор, от погреба услышат. Его надо вынести наверх, в тепло. Осторожно.

— Кора…

— Делай, что говорю!

Она уже бежала. Через склеп, мимо саркофагов с каменными рыцарями, сквозь распахнутую дубовую дверь. Коридор. Она бежала в темноте, забыв даже включить фонарь, висевший у неё на шее, — касаясь пальцами мокрой стены, спотыкаясь, падая на колени, поднимаясь. Сто двадцать восемь шагов — она не считала, она просто бежала, а где-то позади, далеко, пронзительно и отчаянно кричал Оливер: «Папа! Папа, сюда! Он жив! Дедушка жив!»

Камера под башней. Лестница вверх. Узкая, крутая, в толще стены. Она карабкалась по ней, сбивая пальцы, обдирая плечи о камень. Двадцать четыре ступени. Площадка с башмаками Харриса — она споткнулась об один, и он покатился вниз, грохоча по ступеням. Пятьдесят ступеней вверх, в сплошной темноте.

Наверху, сквозь щель открытой панели, падала полоска серого дневного света.

И сквозь эту щель Кора услышала звук, от которого у неё остановилось сердце.

Бух… бух… бух…

Створка окна, бившаяся о каменный откос на ветру.

Окно кабинета снова было открыто.