Свёрток, которого нет в списках

Дана Ковач знала каждый скрип на пути от Праги до Вены. Двенадцать лет она слушала их по ночам и могла бы, наверное, определить по одному звуку, где именно проходит поезд: вот стрелка у Либеня, вот мост перед Колином, вот долгий вздох рессор на подъёме к Чешско-Моравской возвышенности. Скрипов она не боялась. Бояться стоило тишины, которой не было в расписании.

В тот вечер, в двадцать один час тридцать восемь минут, за две минуты до отправления ночного экспресса «Мелузина», Дана в последний раз прошла по седьмому вагону и свернула в служебное купе. Там лежала её сумка, стоял термос с чаем и висела форменная куртка, которую она всегда оставляла на одном и том же крючке. Сегодня на крючке висела куртка. А на узкой полке под окном, между журналом учёта и коробкой с запасными чехлами, лежало то, чего там быть не могло.

Свёрток был размером с буханку хлеба. Коричневая промасленная бумага, перевязанная бечёвкой крест-накрест, узел сделан аккуратно, по-старомодному, с двумя петлями. Дана остановилась в дверях. Она проверила билеты у шестидесяти человек, сегодня никто не имел права оставлять в служебном купе ничего, кроме собственной сумки и дурного настроения.

— Так, — сказала она вслух. — Кто это у нас потерялся?

Она протянула руку и сразу отдёрнула: бумага была тёплой. Не тёплой, как вещь, забытая на батарее, а живой, ровной температуры, какая бывает у спящего кота. Дана положила ладонь на свёрток уже спокойнее и ощутила дрожь. Тихий, глубокий гул шёл изнутри, как из улья, в который кто-то накрыл ухо подушкой. Если бы в вагоне работал кондиционер, она бы решила, что это он.

Поезд мягко тронулся. За окном поплыл перрон, фонари, мужчина с чемоданом, бегущий к соседнему вагону и, как всегда, опоздавший на секунду. Дана села на откидное сиденье, не снимая ладони со свёртка, и повернула его к свету.

С одной стороны к бечёвке была привязана картонная бирка. На ней мелким аккуратным почерком значилось:

«Будапешт, улица Лантош, 9. Адресат на месте. Срок: до рассвета».

Ни фамилии, ни телефона, ни номера накладной. А ниже, в правом углу, красовалась печать, и Дана, видевшая за двенадцать лет все возможные штампы: железнодорожные, таможенные, почтовые, санитарные, — этой печати не узнала. Круг, внутри него лента, свёрнутая в кольцо, и по ленте идут три волны, словно кто-то выдохнул на стекло и нарисовал пальцем на запотевшем месте.

— Адресат на месте, — прочитала она. — Это где? В Будапеште? Или уже здесь?

Свёрток тихо загудел громче, будто отвечал. Дана отдёрнула руку и рассмеялась коротко, нервно, как человек, которому в метро наступили на ногу и не извинились. Нет, ей не померещилось. Гул действительно вырос на полтона.

Она знала, что делать. Любой сторонний предмет, найденный в служебном помещении, заносят в журнал. Журнал лежал рядом: зелёная обложка, шариковая ручка на шнурке, графы «время», «место», «описание». Дана открыла его, написала дату, написала «21:41», вывела «Прага, служебное купе, вагон 7» и остановилась на графе «описание».

Что она напишет? «Тёплый гудящий свёрток»? Её поднимут на смех, а потом спросят анализ крови.

Рука не двинулась дальше. Дана смотрела на бирку, на слово «рассвет», на чужую печать с тремя волнами, и чувствовала, как в ней поднимается что-то, чему она не знала названия. Не страх. Скорее то особое упрямство, которое у проводников вырабатывается к десятому году службы: этот вагон мой, и всё, что в нём находится, будет находиться с моего ведома.

В коридоре послышался голос, и Дана вздрогнула.

— Даночка, ты тут? Билеты по четвёртому и шестому я уже видел, всё в порядке.

В дверях стоял Богумил Шторх, начальник поезда. Ему было пятьдесят восемь, у него были седые усы, расчёсанные так ровно, будто он делал это линейкой, и безупречно чистый воротник, который к концу смены оставался таким же безупречным. Шторх был её начальником двенадцать лет. Он учил её завязывать форменный платок, объяснял, почему никогда нельзя отпускать пьяного пассажира одного в туалет, и однажды в декабре привёз ей домой коробку с лекарствами, когда она болела.

Дана задвинула журнал на свёрток быстрее, чем успела подумать.

— Всё спокойно, господин Шторх.

— Вот и славно, — сказал он, и усы чуть приподнялись. — Ночь будет длинная. Пражский вечер, венская ночь, будапештское утро. Поспать удастся только мне и то лишь в мечтах. Как твой чай?

— Тёплый.

— Пей, пока тёплый. — Он хмыкнул, кивнул и пошёл дальше по коридору, постукивая ногтем по стене, как делал всегда.

Дана подождала, пока шаги стихнут. Потом убрала журнал и посмотрела на свёрток. Почему она не сказала? Шторх увидел бы бирку, узнал бы печать или хотя бы не узнал и вызвал бы кого следует. Но что-то подсказывало ей: если сегодня, в первый час рейса, она назовёт эту вещь вслух, свёрток перестанет быть её находкой и превратится в чью-то собственность. А к рассвету его заберут, и она так и не узнает, что гудело под бумагой.

Дана развязала бы бечёвку. Конечно, развязала бы, любая бы развязала. Но узел был завязан так, что ладонь, едва коснувшись его, ощутила сопротивление: тугое, упругое, предупреждающее. Как будто верёвка думала.

— Хорошо, — сказала Дана тихо. — Не сегодня.

Она завернула свёрток в форменную куртку, сунула его в нижний шкафчик под чехлы и заперла дверцу на ключ, который всегда носила на шее. После этого села, налила чаю и заметила, что руки у неё слегка дрожат. Чай был уже не тёплым.

В коридоре за окном мелькнули огни Либеня. Поезд набрал ход.

— Ночной поезд не знает, кто в нём спаситель, а кто вор, — пробормотала она себе под нос. Это говорила её первая напарница, Власта, давно ушедшая на пенсию. Дана тогда смеялась. Сейчас ей было не до смеха.

Она встала, оправила куртку, надела форменную улыбку и вышла в коридор. До Колина оставалось сорок минут. Нужно было пройти по вагону, проверить окна и двери, ответить на вопросы и найти новое пассажирское лицо, которое по привычке она сразу сравнивала с билетом.

Первой попалась ей дама из четвёртого купе, высокая, с аккуратной причёской и приветливым, слишком вежливым выражением лица. Улыбка у неё была как отутюженная салфетка: без складок и без единой лишней эмоции.

— Добрый вечер, — сказала дама. — У вас всегда так тепло в вагоне?

— Обычная температура, — ответила Дана.

— Странно, — дама ещё раз улыбнулась. — Мне показалось, что где-то поблизости что-то гудит.

Дана кивнула, сказала «Приятной ночи» и двинулась дальше. Улыбку она удержала до самого конца коридора. И только за закрытой дверью служебного купе позволила себе медленно выдохнуть.

Часы показывали двадцать два десять. До рассвета оставалось восемь часов тридцать минут.