Помолвка на глазах Совета

Зал заседаний Совета Девяти Домов выглядел иначе, чем в день суда над Драум — тогда его заполняли гнев и потрясение, теперь же, спустя несколько месяцев, в воздухе стояло совсем другое напряжение: любопытное, взвешивающее, то самое, с каким любой двор смотрит на союз, способный передвинуть равновесие сил.

Изадин стояла рядом с Рейном перед возвышением, где прежде восседала Драум, а теперь, до окончательного избрания нового Канцлера, заседания вёл поочерёдно старейший из лордов, и чувствовала, как десятки взглядов взвешивают не её саму, а то, что она отныне представляла: объединение двух домов, чьи земли, приведённые вместе, сделали бы голос Вейн-Рейн самым весомым в этом зале.

— Достопочтенный Совет, — произнёс Рейн, и голос его звучал твёрже, чем в день, когда он впервые заступился за секретаря по имени Юна Кресс, — я прошу засвидетельствовать: я, Антон Рейн, прошу руки Изадин Вейн, не тайно, не в обход этого зала, а перед лицом тех же людей, что девять месяцев назад видели её первое возвращение в этот город.

По рядам пробежал сдержанный гул, и Изадин, обводя зал взглядом, безошибочно выделила лица, на которых радость за них сменялась почти незаметной тревогой — не за судьбу двух людей, а за судьбу равновесия голосов в Совете. Лорд Кассель, чьи амбиции на место Канцлера ни для кого не были секретом, слушал с непроницаемым лицом, слишком ровным, чтобы быть искренне равнодушным.

— Совет приветствует союз, заключённый честно и открыто, — произнёс старейший из лордов, и в его голосе Изадин уловила искреннее одобрение, — но напоминает, что объединение владений Дома Вейн и Дома Рейн подлежит утверждению Советом в течение месяца, дабы ни один из голосов в этом зале не почувствовал себя обделённым в новом равновесии сил.

Изадин ожидала подобной оговорки — девять лет, проведённых в изучении механизмов власти, научили её, что ни один жест доброй воли в этих стенах не остаётся без последствий, — и всё же короткий укол разочарования кольнул её сильнее, чем она готова была признать: даже здесь, даже после всего, что она и Рейн прошли вместе, их право быть счастливыми подлежало утверждению большинством голосов.

После заседания, когда лорды расходились, обмениваясь поздравлениями и незаметными, острыми взглядами друг на друга, к Изадин подошла Мира — теперь частая гостья в доме Вейн, оставившая мастерскую на попечение ученицы ради того, чтобы, по её словам, «наконец увидеть свою девочку счастливой, пока сама ещё жива».

— Ты улыбаешься, — сказала Мира тихо, беря Изадин под руку, пока они шли к выходу из зала, — но глаза у тебя считают что-то другое.

— Я считаю, сколько лордов только что улыбнулись мне в лицо и одновременно решили, что наша помолвка — угроза, которую нужно будет как-то устранить, — призналась Изадин так тихо, что услышать её могла только Мира.

— Тогда будь осторожна, — сказала старая нянька, — потому что угрозу устраняют не всегда открыто, как Драум устраняла твоего отца. Иногда угрозу устраняют медленно, письмом за письмом, слухом за слухом — так, что ты сама не заметишь, как оказалась одна против целого зала.

Вечером, оставшись вдвоём в библиотеке дома Вейн — том самом доме, что девять месяцев назад впервые вернулся к ней под собственным гербом, — Изадин рассказала Рейну о своём разговоре с Мирой, и он, вместо того чтобы отмахнуться от тревоги, кивнул с серьёзностью человека, который сам провёл последние месяцы, наблюдая за Советом изнутри куда внимательнее, чем прежде.

— Я тоже это чувствую, — сказал он, садясь напротив неё у камина. — Не прямую угрозу — пока. Но нечто вроде… ожидания. Будто кто-то выжидает подходящего момента, чтобы напомнить нам, что победа над Драум не означает, что игра окончена.

— Игра никогда не оканчивается для тех, кто сидит за этим столом, — сказала Изадин, глядя в огонь. — Я поняла это девять лет назад, когда меня вывели из городских ворот. Разница лишь в том, что теперь я сама сижу за столом — и намерена играть иначе, чем играла Драум.

Рейн взял её за руку, и в этом простом жесте, лишённом всякой торжественности зала Совета, Изадин нашла больше уверенности, чем в любых официальных заверениях лордов.

— Тогда мы сыграем эту игру вместе, — сказал он. — И на этот раз я не намерен узнавать правду последним.