План на четверг

Майор Фабио Серра оказался совсем не таким, каким Кьяра его себе представляла. Она ждала человека в форме, с папкой и тяжёлым подбородком. В среду в восемь утра в лавке на Виа Санто Спирито её встретил невысокий сухой мужчина лет сорока пяти, в мятом сером пиджаке, с лицом бухгалтера и глазами, которые за пять минут успели осмотреть каждого, кто входил, и каждый угол. Он жевал зубочистку, как бросающий курить жуют семечки, и пил кофе стоя, не снимая плаща.

— Синьора Монти, — сказал он, не протягивая руки. — Бенедетти рассказывал о вас много хорошего. Я привык делить на два.

— Я тоже, — сказала Кьяра.

Серра чуть заметно улыбнулся и сел.

Лука поставил на прилавок три чашки. Они расположились втроём вокруг стола под часами, и Кьяра в который раз за последние сутки пересказала всё: хранилище, подпись, Орсола, ящик № 17. Серра слушал, не записывая. Только в двух местах спросил: «В какой точно час?» и «Она готова повторить это под протоколом?». Когда Кьяра ответила на второй вопрос, он кивнул и снял зубочистку.

— Хорошо, — сказал он. — Расскажу, как это будет выглядеть с моей стороны. У меня есть разрешение прокуратуры на наблюдение и на досмотр транспорта, который в четверг вывезет груз из палаццо. Мои люди будут стоять у ворот с девяти вечера. Когда «Хельвеция Арт-Транспорт» заберёт ящик, мы остановим машину в двух кварталах, вскроем и найдём там подлинник, которому полагается быть на торгах. Дальше мы приходим к директору. И что он говорит?

— Что он ничего не знает, — сказал Лука.

— Совершенно верно. Что накладную подписал, не глядя, потому что подписывает сотни. Что упаковкой занималась реставратор, значит, она виновата. Что документы две тысячи девятнадцатого года он не видел, потому что в ту неделю лежал с гриппом. Вы знаете, сколько таких директоров я допрашивал? — Серра покачал головой. — Он вывернется, если мы возьмём его только на ящике. Нам нужны три вещи: подлинник в ящике, показания Бальди и копия на торгах. Если копию выставят на аукцион в пятницу, это уже не ошибка, не недоразумение, а продажа подделки под видом подлинника перед покупателями. И тогда он не уйдёт.

— То есть нужно дать им выставить копию, — медленно сказала Кьяра.

— Да. А до тех пор вы ведёте себя так, как будто ничего не знаете.

— Это не просьба, — тихо сказал Лука.

— Это условие. — Серра взглянул на Кьяру. — Вы лучше меня знаете, что такое подпись оценщика на лоте. Пока вы не поставили её в каталоге, вы свободны. Если вы поставите её, вы участвуете. Поэтому пока вы просто работаете. Улыбаетесь. Не вздрагиваете. Не говорите с Бальди на людях. Не звоните мне. Если вы понадобитесь, вам позвонит Бенедетти.

— А Орсола?

— Ей я пришлю адвоката сегодня же. Пока она сотрудничает, она проходит как свидетель, а не как обвиняемая. — Он говорил спокойно, как врач, диктующий назначения. — Я могу обещать только это. Её сын не пострадает.

Кьяра кивнула. Ей хотелось сказать «спасибо», но слово показалось слишком маленьким, и она промолчала.

Серра допил кофе и поставил чашку на блюдце так аккуратно, что она не звякнула.

— И ещё, синьора Монти. Если окажется, что та подпись «К. Монти» на тех сертификатах не ваша, а я думаю, она не ваша, нам придётся доказать это, а не просто заявить. Берегите любые бумаги, в которых вы расписывались сами. Нам нужен образец вашей руки.

— Я всегда расписываюсь одинаково.

— Тем лучше, — сказал он и встал.

Она вернулась в дом к десяти. Джулия бросила на неё один взгляд из-за монитора и тут же уткнулась обратно, как студентка, которая боится вызова к доске. Орсолы в мастерской не было: её отпустили домой на два дня «по болезни». В Северном зале рабочие устанавливали подиум для пятницы. Кьяра шла по знакомым коридорам и считала шаги, как считают, когда идут по тонкому льду.

В одиннадцать Раймондо позвал её к себе.

Кабинет директора был лучшим местом в здании: угловая комната на третьем этаже, с двумя окнами на разные стороны и видом на купол Сан-Лоренцо. Старые книги, лампы с зелёными абажурами, два глубоких кресла и письменный стол, за которым не работали, а думали. Он стоял у окна. Когда она вошла, он не обернулся.

— Садись, — сказал он. — Ты не против, если я буду говорить, не глядя на тебя? Мне так проще.

— Конечно.

— Я стар, Кьяра. — Он усмехнулся в стекло. — Это не жалоба, а констатация. Через три года мне шестьдесят пять. Через десять я уже никому не буду нужен, кроме собаки. Я построил этот дом из ничего. Начинал с двух комнат и четырёх чужих картин. Теперь у меня тридцать человек в штате и клиенты из Нью-Йорка. И я не знаю, кому он достанется.

Она молчала.

— Ты ведь давно поняла, — сказал он. — Как всё устроено. Не сегодня, не на этой неделе. Давно. Ты умная. Тебе ведь никто не объяснял, что за деньги на самом деле держат такие дома, как наш.

Это не был вопрос. Кьяра сидела очень прямо и чувствовала, как пальцы на коленях становятся холодными.

— Я не понимаю, о чём вы.

— Понимаешь. — Он обернулся. Лицо его было усталым, добрым, почти беззащитным. — С пятницы ты у меня не просто ведущий оценщик. С пятницы ты партнёр. Доля, должность, подпись на уставных документах. Я составил бумаги на прошлой неделе, они лежат у нотариуса. Не нужно ничего говорить сегодня. Просто знай.

— Раймондо…

— Скажи мне одно. Ты со мной?

Вот он, вопрос, ради которого её позвали. Она слышала, как шумит кровь. Она думала о Серре, о шёпоте в подвале, о сыне Орсолы в университете в Болонье, о том, что одно неверное слово сейчас сломает всё, что они готовили.

— Я с вами, — сказала Кьяра.

Ей показалось, что голос прозвучал убедительно. Он прозвучал так, как звучит голос, много раз репетировавший эти слова.

Раймондо долго смотрел на неё. Потом подошёл, положил ладони ей на плечи и мягко сжал.

— Ты лжёшь, cara, — сказал он ласково.

Она не дышала.

— Но делаешь это лучше, чем раньше. — Он улыбнулся, и в глазах его блеснула настоящая гордость. — Я рад. Не расстраивайся. Мы все учимся лгать тем, кого любим. Это самая трудная и самая красивая наука на свете. Когда-нибудь ты поймёшь, что я учил тебя ей с самого начала.

Он убрал руки. Кьяра встала. Ноги держали, и это удивило её.

— Иди работать, — сказал он и вернулся к окну. — До пятницы нам ещё очень много нужно сделать вместе.

В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза. Вокруг шумела обычная жизнь дома: хлопали двери, кто-то смеялся, лифт ехал вверх. Она сказала себе, что ничего не произошло. Он ничего не знает. Он просто чувствует, как чувствуют погоду, и это не страшно.

Но слова «я учил тебя этому с самого начала» застряли внутри как заноза. Она вдруг ясно поняла, что на всех этих лекциях о честном глазе, на всех ночных уроках у картин он учил её двум вещам сразу. Видеть. И не говорить, что видишь.