Народ теней

Прежде чем предпринять попытку проникновения в обнаруженную расщелину, Хольк настоял на визите в ближайшее поселение — крошечную общину, отмеченную на архивной карте академии как единственное постоянное человеческое присутствие в радиусе многих километров от хребта Тенистых Столбов.

— Опыт предыдущих экспедиций научил меня, что местные знания часто оказываются значительно ценнее любых архивных данных, — сказал он, когда мы отклонились от прямого маршрута к пещере ради этого дополнительного, но, как показал последующий опыт, необходимого визита.

Община оказалась ещё меньше, чем деревня бабушки Иолы, — всего пять или шесть домов, разбросанных вдоль небольшого ручья у подножия хребта, но встретившие нас жители проявили ту же смесь настороженности и любопытства, что уже стала знакомой чертой каждого нашего взаимодействия с местным населением на протяжении всей трилогии экспедиций.

Старейшина общины, пожилая женщина, представившаяся именем Оррин, выслушала объяснение цели нашего визита с выражением, в котором читалось нечто большее, чем простое дежурное внимание к очередной группе любопытных чужаков.

— Народ теней, — повторила она, когда я упомянула это название, встреченное в письмах Ферена. — Мало кто помнит это имя за пределами нашей собственной, весьма немногочисленной общины.

— Кто они были? — спросила я, чувствуя знакомое волнение приближения к сердцу очередной разгадки.

— Наши предки, — сказала Оррин просто. — Народ, обитавший у входа в пещеры хребта много поколений назад, задолго до того, как мы, их потомки, спустились ближе к более плодородным землям у подножия. Они верили, что пещеры — священное место, где граница между миром живых и миром предков истончается настолько, что через неё можно услышать голоса тех, кто ушёл раньше.

— Ваш народ продолжает эту традицию? — спросил Тео с искренним профессиональным интересом антрополога-любителя, дополняющим его основную геологическую специализацию.

— Отчасти, — сказала Оррин. — Мы больше не живём непосредственно у пещер, но продолжаем считать их священным местом, требующим особого уважения. Именно поэтому, когда несколько поколений назад появился чужеземный исследователь по имени Ферен, наши предки не сразу согласились показать ему точный путь к входу.

Я почувствовала, как масштаб истории обретает новую глубину, — не просто личная драма одного молодого учёного, но более широкий контекст встречи между научным любопытством внешнего мира и древней традицией народа, чьё само существование современная история практически полностью забыла.

— Что заставило их в итоге согласиться? — спросила я.

Оррин задумалась надолго, взгляд её устремился куда-то за пределы нашего непосредственного разговора, будто вспоминая историю, переданную ей через множество поколений устной традиции.

— Он не требовал и не торговался, — сказала она наконец. — Он просто ждал, живя рядом с нашей общиной значительно дольше, чем большинство чужеземных исследователей были готовы терпеть неудобства подобного ожидания, наблюдая, слушая, демонстрируя терпение, которое наши предки в конечном счёте сочли достаточным доказательством правильных намерений.

— А что случилось, когда он наконец вошёл в пещеры? — спросил Мэддокс.

Выражение лица Оррин изменилось, став заметно серьёзнее, почти мрачным.

— Об этом наши предания говорят значительно меньше, — сказала она осторожно. — Известно лишь, что он вышел оттуда другим человеком — не физически пострадавшим, но заметно изменившимся, будто пережил нечто, что старейшины того времени назвали «настоящим первым уроком» — не просто научным открытием, а личным испытанием, определившим весь его дальнейший жизненный путь.

Я вспомнила приписку из дневника Аренсона, использовавшую точно такую же формулировку — «первый урок» — и почувствовала, как последние сомнения относительно связи между двумя учителями окончательно рассеиваются.

— Можем ли мы получить ваше разрешение на вход в пещеры? — спросила я прямо, следуя тому же принципу честности, что направлял наши взаимодействия с хранителями долины за хребтом Возничего много месяцев назад.

Оррин долго изучала лицо каждого из нас, тем же оценивающим взглядом, каким, судя по всему, её предки когда-то изучали терпеливого молодого Ферена.

— Есть ещё кое-что, что вам следует знать, прежде чем принимать решение, — сказала она наконец, тон её стал заметно серьёзнее. — Вы не первые чужаки, обратившиеся к нам с подобной просьбой за последние недели. Женщина, представившаяся журналисткой, уже приходила сюда несколько дней назад, задавая похожие вопросы, но, в отличие от вас, требуя немедленного ответа, а не проявляя готовность к терпеливому ожиданию.

Тревога, охватившая меня при этом известии, была смешана с невольным облегчением от того, что Петра Войт, судя по всему, ещё не получила прямого разрешения на доступ к пещере, — обстоятельство, дававшее нам хотя бы небольшую фору в гонке, о которой мы узнали лишь несколько дней назад.

— Что вы ей ответили? — спросила я осторожно.

— Мы попросили её подождать, — сказала Оррин с лёгкой, почти незаметной улыбкой. — Как когда-то попросили подождать Ферена. Судя по её реакции, подобная просьба показалась ей значительно менее приемлемой, чем показалась ему много лет назад.

Эта деталь, при всей её кажущейся незначительности, сказала мне о характере журналистки больше, чем любые предыдущие рассуждения Мэддокса о её профессиональной репутации, — и я почувствовала, как понимание масштаба предстоящего противостояния приобретает новую, куда более конкретную остроту, чем прежде.