Мэгги Тиллман, которая всегда побеждает

Хэнк Мейер возился с Бертой четыре дня и за это время трижды объявил её окончательно мёртвой и трижды воскресил.

— Генератор — это не двигатель, — объяснял он мне, лёжа на тележке под фургоном. — Это характер. С характером надо договариваться. Вот сейчас я с ним поговорил, и он согласился работать до понедельника.

— А после понедельника?

— А после понедельника я бы на твоём месте не загадывал.

Эти четыре дня я жил в комнате над мастерской, где пахло маслом, а на подоконнике сидел одноглазый кот по кличке Гаечный Ключ. Днём я закупался и учился водить фургон, который реагировал на руль с задержкой в полторы секунды, как человек, получивший оскорбление и ещё не решивший, обидеться ли. По вечерам читал тетрадь.

Тетрадь была великолепна. И абсолютно бесполезна, пока я не пытался что-нибудь приготовить.

Первая настоящая доставка значилась так: «Мерси Ландри, дом с синими ставнями, Пти-Бейу, Луизиана. Красная фасоль с рисом, для вторника. Не раньше шести вечера, не позже семи. Горячей». В рецепте было полстраницы мелкого текста. «Фасоль замачивать на ночь, но не на всю ночь, а пока луна не пройдёт над трубой. Копчёную ножку не бросать, а опускать, будто закрываешь дверь в спальне ребёнка. Лавровый лист класть один и слушать, как он пахнет. Если пахнет домом — хорошо. Если пахнет чужой кухней — вынимай и начинай заново».

Я сделал всё. Старательно, как на экзамене. Фасоль пролежала в воде ровно до тех пор, пока лунный свет не лёг на трубу мастерской. Копчёную ножку я опускал так бережно, что Гаечный Ключ с интересом смотрел на меня одним глазом. Лавровый лист пах лавровым листом.

К шести утра у меня была кастрюля красной фасоли с рисом, которая выглядела прекрасно и пахла приятно. Я зачерпнул ложку и, нарушив все пункты устава, поднёс к губам. Нет, не последнюю. Просто попробовал.

Фасоль была вкусная. И пустая.

Это трудно объяснить человеку, который никогда не готовил. Блюдо было правильным во всём: соль, температура, плотность риса. Оно было как человек, который вежливо отвечает на все вопросы и ни о чём не спрашивает сам. Вкус кончался ровно там, где должен был начаться.

— Нет, — сказал я Генриетте. — Нет, нет, нет.

Я выбросил фасоль. Приготовил заново. Выбросил. Приготовил снова. К полудню я возненавидел красную фасоль, лавровый лист и, кажется, весь южный регион Соединённых Штатов. Хэнк выглянул из-под фургона, посмотрел на гору кастрюль в раковине и сказал:

— Хочешь совет?

— Нет.

— Тогда я промолчу. Скажу только, что мой желудок, который, между прочим, доел всё, что ты выбросил, считает так: всё правильно, а вкуса нет.

Я швырнул половник в раковину. Тетрадь лежала на водительском сиденье, раскрытая на странице с рецептом. И когда я наклонился, чтобы закрыть её, под рецептом проступили строки, будто кто-то писал, пока я не смотрел.

«Я знаю, что ты сердишься. Дальше сложнее, чем жамбалайя. Тут нужна техника, которую я показывала одному человеку. Не тебе, милый. Прости. Найди Мэгги Тиллман. Она умеет то, чего не умеешь ты. Пока».

Я перечитал это четыре раза.

— Нет, — сказал я вслух. — Только не она.

Маргарет Тиллман. Мэгги. Тридцать два года, волосы цвета ржавой меди, голос, которым можно резать батон. Четыре года назад на «Золотой шумовке Лоукантри», самом престижном кулинарном конкурсе нашего побережья, она обошла меня одним баллом. Одним, Господи. Её блюдо называлось «Креветки с гритсом, но не так, как вы думаете», и судьи рыдали. А я стоял на сцене со своим идеальным, абсолютно правильным ризотто, и мне вручили серебряную ложку, которую я до сих пор не могу видеть без зубовного скрежета.

Она подошла ко мне после церемонии, держа золотую шумовку обеими руками, как младенца, и сказала: «Не расстраивайся, Рурк. Не каждому дано».

Я не разговаривал с ней четыре года. Она, кажется, этого не заметила.

Дверь мастерской хлопнула.

— Хэнк, ты тут? — сказал голос, которым можно резать батон. — Мне сказали, тут продаётся фургон с проблемами.

Я замер. Из-под Берты донёсся звук, будто Хэнк подавился гаечным ключом.

— Мэгги Тиллман, — сказал он. — Вот не думал.

— Привет, Хэнк. Где этот несчастный?

Я хотел спрятаться в кабине и сделать вид, что я предмет интерьера. Но у меня было слишком много роста для этого.

Она вошла во двор так, как входят в зал суда, где точно знают приговор. В руке чемодан, на плече холодильная сумка, в заднем кармане джинсов торчала деревянная ложка с обгрызенным краем. Рыжие волосы стянуты в пучок, на лице выражение человека, которому только что сообщили хорошую новость, и он ещё решает, поделиться или нет.

— Рурк, — сказала Мэгги. — Ты постарел.

— Ты тоже.

— Я постарела красиво. — Она поставила чемодан. — Ты уже пробовал готовить по её рецептам?

— Откуда ты знаешь про рецепты?

— Потому что она мне написала. — Мэгги вытащила из кармана сложенный лист. — За неделю до того, как нотариус пришёл к тебе. Тут написано: «Дорогая Мэгги. Если мальчик начнёт готовить и у него получится пусто, поезжай с ним. Ты мне должна одну поездку». Подпись: «Марго».

— Должна?

— Долго объяснять.

— Нет уж, объясни.

Она посмотрела на меня. Я вдруг заметил, что глаза у неё серые, как мокрый асфальт, и усталые, как у человека, который тоже очень давно не брал отпуск.

— Хорошо, — сказала она. — Только сядем. И ты не будешь швырять в меня половником.

Мы сели на покрышки. Хэнк тактично уполз под фургон, оставив из-под днища только подошвы ботинок, которые, впрочем, внимательно слушали.

— Шесть лет назад, — начала Мэгги, — когда ты хлопнул дверью и ушёл от неё, она сидела на кухне «Соли и ветра» и смотрела в стену. Я зашла потому, что мне нужен был шафран для свадебного заказа. Увидела её и поняла, что у меня плохо с чувством такта: я села рядом и сказала, что ты идиот.

— Спасибо.

— Она засмеялась. Первый раз за неделю. Потом сказала: «Хочешь научиться по-настоящему?» Я думала, что умею. Я ходила в кулинарную школу, у меня были награды. Она вывела меня на кухню и заставила три часа чистить лук. Просто чистить лук, Рурк. И сказала: «Теперь ты видишь, что не умеешь».

Я невольно улыбнулся. Это было так похоже на Марго, что стало больно.

— Я приходила к ней каждое воскресенье. Шесть лет. Она показывала мне вещи, которым не учат: как слушать рис, как чувствовать, когда соус готов говорить правду, как класть в блюдо то, чего нет в рецепте. Но просила никому не рассказывать. Особенно тебе.

— Почему особенно мне?

— Потому что ты бы вернулся из жалости. А она хотела, чтобы ты вернулся сам.

Тут я вспомнил про конкурс.

— «Золотая шумовка», — сказал я.

Мэгги отвела глаза.

— Я знала, что ты участвуешь, — сказала она. — Марго предупредила, чтобы я не поддавалась. Она сказала: «Если он выиграет не по-настоящему, он так и будет готовить в пол-силы». Рурк, я тебя не победила. Я победила тебя её руками. Это нечестно. Я знаю. Поэтому… — Она запнулась. Для человека, который умеет резать батон голосом, пауза вышла очень ощутимой. — Поэтому, в общем… Я должна.

У меня внутри как будто повернулся ржавый ключ. Я ждал злости. Злость не пришла. Пришла какая-то глупая, тихая усталость.

— Ты шесть лет ходила к ней по воскресеньям, — сказал я, — и ни разу не сказала мне, как она живёт.

— Она не разрешала. А потом уже было поздно, — сказала Мэгги. — Я не знаю, где она сейчас, Калеб. Правда не знаю. Она оставила мне письмо, как и тебе. Больше ничего.

— Хэнк говорит, она уехала в апреле на автобусе. Далеко и надолго.

— Я тоже так слышала.

Мы замолчали. С моря тянуло йодом и мокрыми канатами. Из-под фургона донёсся осторожный голос:

— Я ничего не слышал, но мне очень интересно.

— Хэнк, — сказали мы одновременно.

— Молчу.

Мэгги встала, подошла к плите и подняла крышку Генриетты. Заглянула туда, где на дне остались следы последней неудачной фасоли.

— Дай ложку, — сказала она.

Я дал. Она зачерпнула, попробовала и скривилась так выразительно, что я почти обиделся.

— Это пресно, как обещание страховой компании, — сказала она. — Правильно, аккуратно и бесполезно. Ты боишься вкуса, Рурк. Марго была права.

— Она тебе тоже это говорила?

— Она мне говорила, что у тебя самые золотые руки в Каролине и самая закрытая голова. — Мэгги бросила ложку в раковину. — Слушай, давай без церемоний. У нас пятьдесят дней и двенадцать адресов. Ты умеешь сводить баланс, водить эту тарахтелку и спорить с поставщиками. Я умею готовить так, чтобы люди плакали. Нам обоим нужен фургон. Тебе — чтобы не сдохнуть от тоски. Мне — чтобы вернуть долг. Предлагаю мир до Санта-Фе.

— До Санта-Фе, — повторил я. — А потом?

— А потом можешь снова меня ненавидеть. Я никуда не денусь. Я всегда на месте.

Я подумал. Подумал честно, как человек, который выбирает между плохим и ещё чуть более плохим вариантом.

— Условия, — сказал я.

— Пиши.

Мы написали договор на бумажной салфетке из мастерской. Хэнк выдал карандаш. Получилось так:

«1. Никто не вспоминает конкурс.

2. Готовит по рецептам Мэгги. Калеб водит, закупает, торгует и не критикует.

3. Деньги пополам.

4. Если один хочет остановиться, второй объясняет, зачем ехать дальше.

5. Воспоминания чужие, не трогать.

Подписи».

Мы расписались. Хэнк, поскольку подглядывал, поставил внизу кривую закорючку и написал: «Свидетель. Вылез из-под фургона по обоюдному согласию».

Через два дня, ранним ноябрьским утром, когда над Порт-Мэрионом тянулся рваный туман, мы выезжали на Ривер-роуд. Мэгги сидела рядом, держа на коленях тетрадь и холодильную сумку. На панели торчал картонный брелок «У Марго», который, как выяснилось, был подвешен для удачи. В кузове позвякивали банки с солью для плохих и хороших дней.

Берта завелась с четвёртой попытки.

— Это хороший знак, — сказал Хэнк, стоя у ворот. — Обычно с пятой.

— Хэнк, — сказал я, — спасибо.

— Только не умирай там от гордости, — сказал он. — И позвони, когда доедете. Если доедете.

Мы тронулись. Фургон дрогнул, чихнул и пошёл вперёд, как корабль, который выходит из порта, не имея понятия, куда идёт. Я посмотрел в зеркало заднего вида. Хэнк махал рукой. Гаечный Ключ сидел на воротах и смотрел нам вслед единственным глазом.

А на перекрёстке, у светофора, стоял серый седан, в котором, кажется, никого не было. Я подумал, что мне показалось. Много чего казалось в то утро.

— Ну что, Рурк, — сказала Мэгги, открывая тетрадь. — Рыбачье Бейу, дом с синими ставнями. Готов?

— Нет, — сказал я.

— Отлично. Значит, всё как обычно.

Берта выехала на шоссе, и в левом зеркале я в последний раз увидел океан. Он был серый, огромный и совсем не страшный. Просто очень много воды, в которой тонут и находятся самые разные вещи.