Лука без маски

В понедельник Кьяра работала так, как работают люди, которым нужно быть незаметными: слишком ровно, слишком аккуратно, ни разу не подняв голову без причины. Она вела клиентов по залам, отвечала на звонки, сверяла каталог. Раймондо дважды прошёл мимо и дважды улыбнулся ей одними глазами. Джулия появилась в коридоре, сделала вид, что ищет степлер, и шепнула, не поворачивая головы: «Я смотрю, пока ничего». Орсола не вышла из мастерской вообще.

К вечеру Кьяра поняла, что может сделать одно: узнать, кто ещё ходит по этому дому ночью.

Это решение она приняла у окна в Северном зале, в сумерках, глядя на двор. С парадной стороны палаццо было красивым, с колоннами и вазонами. С тыла оно выглядело иначе. Крохотный двор, зажатый между двумя стенами, ржавые мусорные баки, пожарная лестница, старая дверь в углу, выкрашенная в тот же серый цвет, что и стена, так, чтобы её не замечали. Дверь вела в переулок, по которому днём никто не ходил. Пропусков для неё не выдавали, ключ от неё был, по слухам, только у хозяина здания. Кьяра никогда не задумывалась, зачем она существует.

В десять вечера она стояла в подъезде напротив, в тени, между чугунной решёткой и стеной с отслоившейся штукатуркой. Шёл мелкий дождь, и водосточная труба над ней булькала, как желудок. Переулок был пуст. Кьяра держала руки в карманах и в сотый раз говорила себе, что пришла просто убедиться, что ничего нет.

В десять двадцать в конце переулка показался человек.

Он шёл не быстро и не медленно, так, как ходят люди, которые знают дорогу. Тёмная куртка, поднятый воротник, кепка. Но осанку она узнала бы среди тысячи. И то, как он держал голову, чуть вбок, как будто всё время слушал что-то, чего другие не слышали.

Лука остановился у серой двери, оглянулся, не заметил её и достал из кармана ключ. Не маленький, современный, а длинный, старинный, с ушком в форме трилистника, из тех, какими открывали дверные замки сто лет назад. Он вставил его в скважину, повернул. Дверь поддалась без звука, как будто её смазали накануне. Он вошёл, и дверь за ним закрылась.

Кьяра стояла неподвижно, и дождь стекал у неё по шее за воротник. В голове было пусто и чисто, как в комнате, откуда вынесли мебель.

Она могла уйти. Могла позвонить Раймондо. Могла позвонить в полицию. Вместо этого она простояла сорок минут, считая секунды и думая о том, что ни разу в жизни не следила за человеком, которого целовала бы, если бы он её поцеловал.

В одиннадцать шестнадцать дверь открылась снова. Лука вышел, закрыл её на ключ, спрятал ключ в карман и повернулся. В руках у него ничего не было. Он не нёс картину, не нёс свёрток, не нёс даже сумки. Только потёртую папку, которую он прижимал локтем к боку.

Он увидел её сразу. Ничему не удивился.

— Вы мокрая, — сказал он.

Кьяра вышла из подъезда. Вода текла у неё с волос. Ей хотелось сказать множество вещей, красивых и точных, но остался один вопрос:

— Откуда у вас ключ?

— Давний. — Он поправил папку. — Мне его когда-то дали.

— Вам дали ключ от чёрного хода дома, в котором вы утверждаете, что никогда не бывали. Вы входите туда ночью. Вы были там и в среду.

Он помолчал секунду.

— Нет, — сказал он. — В среду меня там не было.

— Я слышала голоса. И запах мастики. Тот же запах у вас в лавке и на вашей рубашке, как сейчас.

— Запах мастики есть в каждой мастерской Флоренции. — Он говорил спокойно, и это бесило её сильнее крика. — Вы же сами знаете. Я не был в среду. Клянусь вам.

— Ваши клятвы стоят ровно столько, сколько ваша «архивная путаница».

Он закрыл глаза. Когда открыл, ей показалось, что за эти секунды он постарел на пять лет.

— Кьяра, — сказал он. — Не сегодня. Я прошу вас дать мне до четверга. Один этот день. Я вам клянусь, что потом всё объясню.

— Вы просите меня стать вашим алиби.

— Я прошу вас не делать того, о чём вы потом пожалеете.

— А я прошу вас перестать говорить так красиво. — Голос её сорвался, и она ненавидела себя за это. — Вы приходите в дом, где лежит картина вашего деда. Вы держите в кармане ключ, о котором никому не говорите. Вы приглашаете меня на ужин и рассказываете про бабушку, которая обходила буфет. Я сидела напротив вас и верила каждому слову. Вы знаете, что со мной бывает, когда я кому-нибудь верю? Через три года мне присылают судебные повестки.

Он не двинулся с места. Только крепче прижал папку к боку.

— Я не хочу вас обманывать, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы мне не доверяли, пока я не смогу доказать, что вам можно. Это разные вещи.

— Для меня одна.

Она повернулась и пошла, не оглядываясь. Позади не было ни окрика, ни шагов. Он стоял в переулке под дождём и ничего не говорил, и от этого ей было ещё хуже, чем от любых слов.

Она шла по пустым улицам до Арно, потом вдоль реки, потом по мосту, не замечая, куда идёт. На мосту остановилась. Вода внизу шла чёрная, с оранжевыми кругами фонарей, и в ней ничего нельзя было разглядеть, как нельзя разглядеть под лаком старую картину.

У неё было два пути, как всегда. Или он действительно лгал ей с самого первого дня, прикрываясь красивыми историями о бабушке. Или он говорил правду, но не всю, и в этой неполной правде для неё не находилось места. Она не знала, какой из двух хуже.

Она пыталась вспомнить, было ли в его глазах, когда он сказал «клянусь», то, что бывает в глазах лжецов. Не нашла. Но и в глазах человека, который не лжёт, оно тоже бывает, если он боится. Она знала это с «Цецилии». С тех пор она знала всё про глаза, и ничего про людей.

На другой стороне моста горел одинокий фонарь. Кьяра смотрела на него и чувствовала, что потеряла нечто настоящее, и не могла бы сказать, что именно, потому что настоящим оно было только в её собственной голове. Она потеряла веру в то, что умеет отличить подлинное от копии, в самом простом, человеческом, смысле. И впервые не знала, как жить дальше без этой веры.

Утро вторника она встретила на ногах, не успев ни разу заснуть. Над городом поднялось бледное, холодное солнце. В прихожей лежала записка, подсунутая под дверь, без имени и без подписи, на половинке тетрадного листа, торопливым женским почерком: «Мне нужно с вами поговорить. Как только сможете. Мастерская, шесть утра, пока никого нет».

Она узнала почерк. Эти буквы писала та же рука, что подписывала этикетки на реставрационных банках.