Кто-то был здесь раньше нас

Дэрин снова пошёл с полным грузом на третий день привала — медленнее обычного, морщась на каждом резком повороте тропы, но упрямо отказываясь от предложений облегчить его рюкзак хотя бы наполовину. Мы двигались на север вдоль гребня, следуя направлению, которое Хольк вычислил по обрывочным географическим деталям дневника Аренсона, — и к полудню наткнулись на первые явные следы того, что мы не единственные, кто идёт этим маршрутом.

— Затёсы, — сказал Хольк, останавливаясь у невысокой сосны, чудом уцепившейся корнями за скудную почву между камней. Кора на стволе была свежо срезана — не природным повреждением, а намеренной, методичной рукой человека, оставляющего метки для собственного возвращения или для тех, кто пойдёт следом.

— Наши? — спросила Юна, хотя вопрос был скорее риторическим: никто из нашей группы затёсов не оставлял.

— Не наши, — подтвердил Хольк, разглядывая срез внимательнее. — Свежие, максимум день-два. И сделаны рукой, которая знает, что делает, — расположены достаточно редко, чтобы не привлекать лишнего внимания, но достаточно часто, чтобы не потерять направление в условиях плохой видимости.

Мы прошли ещё около часа, следуя тем же направлением, что, судя по всему, выбрали и наши невидимые предшественники, прежде чем наткнулись на нечто более красноречивое, чем затёсы на коре: брошенный лагерь, устроенный в небольшой лощине, защищённой от ветра скальным выступом.

Кострище было ещё тёплым — не горячим, но определённо не остывшим полностью, что означало разницу в считаные часы, а не дни. Вокруг валялись обрывки упаковки от сухпайков незнакомой нам марки, и в стороне, у самого края лощины, лежал забытый — или намеренно оставленный — моток верёвки, слишком качественной и слишком новой, чтобы принадлежать кому-то, кроме хорошо финансируемой экспедиции.

— «Нордвейл», — сказала я, поднимая моток и разглядывая клеймо производителя на упаковке. — Они впереди нас. На день, может, чуть больше.

Хольк присел у кострища, изучая его с той же методичностью, с какой изучал бы след зверя.

— Они двигаются быстрее, чем мы предполагали, — сказал он. — Быстрее, чем позволяет неспешная «предварительная разведка», о которой говорил Мэддокс на тропе.

— Или у них есть преимущество, которого нет у нас, — сказала Юна, доставая свой компас и сверяя его показания с направлением затёсов. Стрелка снова вела себя странно — то же необъяснимое отклонение, что мы заметили несколько дней назад, только теперь заметно сильнее, как будто источник аномалии приближался вместе с нами.

— Или дело не в преимуществе, а в саботаже, — сказал Дэрин, впервые озвучивая мысль, которая, судя по его лицу, тревожила его уже некоторое время. — Наш темп замедлился из-за обвала. Наш компас ведёт себя странно с того самого момента, как мы разошлись с группой Мэддокса на узком карнизе. Может, совпадение. А может, кто-то из его группы позаботился о том, чтобы наше продвижение застопорилось, пока их собственное ускорялось.

Я не хотела верить в такую прямолинейную версию событий — обвинение звучало почти мелодраматично для человека, чья усталость в глазах на узком карнизе показалась мне искренней, а не расчётливой, — но не могла полностью отбросить его как беспочвенное.

— Мэддокс не производит впечатления человека, готового устраивать саботаж ради коммерческого фонда, — сказала я вслух, скорее размышляя, чем убеждая остальных. — Но это не значит, что кто-то из его команды не действует по собственной инициативе — или что сам фонд не отдаёт приказы, о которых он лично может даже не знать в полной мере.

Хольк, тем временем, отошёл на несколько шагов от кострища, изучая землю у края лощины с сосредоточенностью человека, читающего сложный текст.

— Здесь была стычка, — сказал он наконец, подзывая нас жестом. — Не физическая — следов борьбы нет. Но вот здесь, — он указал на россыпь мелких камней, явно смещённых с их естественного положения, — кто-то что-то искал в спешке. Возможно, потерянное снаряжение. Возможно, нечто иное.

Я присела рядом, разглядывая смещённые камни внимательнее, и заметила то, что Хольк, вероятно, увидел раньше меня: среди камней лежал обрывок бумаги, полузасыпанный землёй, будто его случайно уронили и не заметили при поспешном сборе лагеря.

Я подняла обрывок осторожно. Это была часть страницы, вырванной из какого-то документа, — и почерк на ней, хотя выцветший и частично неразборчивый, показался мне пугающе знакомым.

— Это страница из дневника Аренсона, — сказала я тихо, чувствуя, как холодеет внутри, несмотря на дневную жару. — Недостающая страница. Та, что была вырвана из сумы, которую мы нашли в хижине пастуха.

Все трое замерли, глядя на обрывок в моей руке.

— Как она оказалась здесь, если сума с дневником была спрятана в хижине? — спросила Юна.

— Значит, либо кто-то ещё нашёл ту же хижину раньше нас и забрал недостающую страницу отдельно, — сказала я, лихорадочно перебирая варианты, — либо у «Нордвейла» есть собственная копия дневника — или, по крайней мере, часть его, — полученная не из той же хижины, а откуда-то ещё.

Я перевернула обрывок, вглядываясь в частично сохранившийся текст. Слова читались с трудом, но достаточно, чтобы уловить общий смысл: упоминание «второй карты», начерченной Аренсоном отдельно от официальной съёмки, — карты, которую он, судя по обрывочному тексту, никому не показывал и хранил отдельно от всех остальных документов экспедиции.

— Вторая карта, — повторила я вслух, чувствуя, как масштаб загадки, которую мы пытались разгадать, внезапно расширяется далеко за пределы простого поиска одного пропущенного перевала. — Если она существует, «Нордвейл» уже знает об этом. И, судя по всему, ищет не только путь в долину, но и эту вторую карту тоже.

Хольк выпрямился, глядя в направлении, куда, судя по затёсам и остаткам лагеря, продолжила движение группа Мэддокса, — на север, туда же, куда лежал и наш собственный путь.

— Тогда у нас меньше времени, чем мы думали, — сказал он. — Не только чтобы найти проход раньше них. Но чтобы понять, что именно поставлено на кон, прежде чем мы окажемся в долине лицом к лицу с людьми, которые, возможно, ищут там не то же самое, что мы.

Мы собрали лагерь быстрее обычного тем утром, обрывок дневника Аренсона добавился к остальным документам в моём нагрудном кармане, и впервые за весь поход я почувствовала не просто азарт исследователя, идущего по следу интересной загадки, а нечто более острое — осознание, что мы, возможно, уже не единственные, кто понимает истинную ставку в этой гонке, и что времени на раздумья у нас осталось значительно меньше, чем позволяли шесть недель, отмеренные погодой.