Колосники

К концу третьего дня я выяснила, что у меня три врага: высота, пыль и расписание Арно Лефевра. Именно в таком порядке, хотя последние двое иногда менялись местами.

Ноябрь в Лионе стоит туманный и мягкий, как плохо заваренный чай. Утром над Соной висит белое молоко, к полудню оно оседает на мостах, к вечеру приходит и в школу: влажные пятна на стёклах, холодный запах канала в коридорах. В зале было холоднее, чем снаружи, и пахло так, будто мы вскрыли старый сундук. Каждый час мы выносили из зала что-нибудь, чему давно пора было в музей или на помойку: бутафорские головы без носов, чемодан с надписью «Не открывать», два ржавых меча и трон, у которого вместо одной ножки стояла стопка телефонных справочников.

— Это история, — сказала Жюльетта, обходя гору хлама со списком в руках. Она появлялась каждый день в полдень, как волшебница, и приносила бутерброды, завёрнутые в бумагу, и булавки в рукавах. — Ничего не выбрасывайте без моего разрешения. Особенно головы. Из головы может получиться яблоко.

— Ты хочешь сказать, что это яблоко? — Я подняла за волосы голову без носа.

— Будет. Если на неё хорошенько посмотреть. — Она отобрала у меня голову и бережно положила на полку, как ребёнка. — Тебе передали привет от Тео. Он сказал, что у него сегодня репетиция, но вечером придёт и скажет что-нибудь умное. Угроза, а не обещание.

Тео действительно приходил по вечерам. Садился в третий ряд с термосом какао, закидывал ногу на ногу, как критик на премьере, и комментировал всё подряд. «Левее, Камилла, нет, ещё левее, теперь вправо, ты закрываешь Арно свет, я не вижу, как он молчит». Арно на это отвечал молчанием, и они были очень довольны друг другом.

Но настоящим врагом оставалась высота.

* * *

С высотой у меня давние счёты. Мне было шесть, когда я упала с яблони в бабушкином саду. Сломала запястье и три недели ходила с гипсом, на котором соседские мальчишки рисовали чудовищ. С тех пор я не люблю быть выше, чем могу достать рукой. Об этом я никому не говорила. На сцене мне легко: она на одном уровне со всем остальным миром.

А потом мадам Ренар сказала: «Пойди подумай о стене». А стена, как выяснилось, начиналась на высоте четырёх метров.

В середине первой недели оказалось, что центральный шкив на третьей линии колосников разболтался. Это такое колесо, через которое перекинут канат, на котором поднимается и опускается кусок декорации. Если оно подведёт, вся конструкция упадёт на сцену вместе с тем, кто под ней стоит. Арно объяснил это спокойно, как диагноз, и добавил:

— Мне нужен второй человек на галерее. Чтобы держал канат, пока я меняю крепление.

— Я могу позвать Тео, — сказала я.

— Тео сегодня на репетиции.

— Жюльетту?

— Она боится.

— Чего?

— Меня.

Я посмотрела на него внимательнее. Он стоял, вытирая руки тряпкой, и в его лице не было ни капли шутки.

— Это правда?

— Однажды я попросил её передать мне рулетку, — сказал Арно. — Она передавала девять минут.

— Хорошо, — сказала я. — Я подержу.

— Ты боишься высоты.

Я хотела возмутиться. Но он не спрашивал. Он говорил так, как говорят «сегодня четверг», и я вдруг поняла, что он заметил мои побелевшие пальцы на железных перилах ещё в первый день, и всё это время молчал.

— Немножко, — сказала я.

— Это не проблема, — сказал Арно. — Это условие. Условия можно учитывать.

Он ничего не добавил. Не стал уговаривать, не сказал «ты не обязана». Просто повернулся и пошёл к лестнице, как человек, который оставил дверь открытой и не собирается стоять рядом, пока ты решаешь, входить или нет.

Я пошла за ним.

* * *

Вот что я узнала о высоте за те десять минут: у неё нет ничего общего с тем, о чём пишут в книжках. В книжках говорится: «Не смотри вниз». На самом деле вниз тебя тянет, как тянет к красной кнопке с надписью «Не нажимать». Ты не смотришь вниз, потому что знаешь, что он там. Он там и ждёт. Он вежлив и терпелив.

— Считай кирпичи, — сказал Арно.

Я стояла на галерее, держа обеими руками канат, толстый, как моё запястье. Он стоял рядом и работал над шкивом: что-то подкручивал, что-то выбивал, что-то вынимал из кармана и убирал обратно. Его руки двигались так точно, что за ними можно было следить, как за музыкой.

— Что?

— Кирпичи. Перед тобой стена. Считай, сколько кирпичей от пола галереи до первой трещины.

Я посмотрела на стену. Она была близко, пахла холодом и мелом. Я начала считать вслух.

— Один, два, три… четыре… Кирпичи тут все разные.

— Они старые.

— …семь, восемь. Тут один с буквой. «М». Кто-то выцарапал.

— Значит, Мишель. Или Мартин.

— Или Мадлен.

— Или Марсель.

— Ты всех знаешь с такой буквой?

— Нет. Просто составляю список вероятностей.

Я невольно улыбнулась. Тринадцать, четырнадцать. Трещина. Я посмотрела вниз, и вниз оказалось не так уж далеко. Сцена была там же, где и раньше: старая, доски в пятнах, Сплетница посередине, как маленькая тёмная родинка.

— Получается? — спросил Арно.

— Получается.

— Хорошо. Держи. Я отпускаю.

Я держала. Канат натянулся, как тетива, и я упёрлась ногами в доски, и на секунду, всего на секунду мне показалось, что если я разожму пальцы, всё рухнет, а я останусь стоять и смотреть. Но я не разжала. Прошла минута, вторая. Он закручивал что-то железное. Звук его ключа был ровным и деловитым.

— Знаешь, — сказала я вдруг, не зная, зачем, — в понедельник мадам Ренар сказала, что я играю громче, а не лучше. И я всё время об этом думаю. Что, если у меня внутри ничего нет, кроме громкости?

Арно не ответил. Ключ щёлкнул, ещё раз, ещё. Я продолжала, потому что остановиться уже было нельзя.

— Я боюсь, что если буду играть тихо, это заметят. Что за моим голосом ничего. Что я пустая. Ну, как зал, когда выключен свет: все кресла на месте, а смотреть не на что.

Ключ замолк.

— Громко — это не плохо, — сказал Арно, глядя на шкив, а не на меня. — Громко — это когда ты говоришь не туда.

— Не туда?

— В зал. А тебе нужно говорить внутрь. — Он пожал плечами, будто сказал что-то про погоду. — Но это не мне решать. Я сценограф. Я только вижу, где стены.

Я посмотрела на него. Он по-прежнему возился со шкивом, но уши у него были красные, и я поняла, что это самая длинная фраза, которую он когда-либо говорил мне, и он сам удивлён.

— Ты как всегда выражаешься расписанием, — сказала я.

— Это защитная реакция.

— Я знаю.

Он поднял на меня глаза. И я увидела, что у него светлые, внимательные, чуть усталые глаза, в которых, оказывается, бывает смех. Совсем немного. Но если знаешь, куда смотреть, то видно.

* * *

К вечеру шкив стоял на месте. Мы спустились на сцену, и Поль уже ждал нас с чайником, как у него водилось: он всегда появлялся там, где закончилась работа и начиналось угощение.

— Держится? — спросил он.

— Держится, — сказал Арно.

— Ровно?

— Ровно.

— Тогда вот вам. — Поль достал из шкафа за кулисами, куда никто не заглядывал, старый свёрнутый канат. Верёвка была серая, в узлах, и в её плетении, если присмотреться, тянулась тонкая ярко-красная нить. — Лежало там с тех пор, как мой отец был здесь машинистом. Нить красная. «Нить счастья». Каждый трос, который не подвёл ни разу за сезон, перевязывали красным. Этот ни разу не подвёл ни одного человека.

— Он старый, — сказал Арно. — Его нельзя ставить. Он не прошёл проверку.

— Я и не предлагаю ставить. Предлагаю вплести.

— Куда?

— В новый. Ниточку. Одну. Чтобы зал знал, что про него помнят.

Арно задумался. Я видела, как он борется сам с собой: правила в одной руке, привычка в другой. Он взял канат, провёл пальцем по красной нити и медленно, будто признаваясь в слабости, кивнул.

— Одна нить, — сказал он. — Не больше.

— Больше и не нужно, — сказал Поль.

Из третьего ряда раздался торжественный голос:

— Мерд! — это был Тео, внезапно появившийся в третьем ряду со своим какао и в шарфе. — Нет, постойте, надо правильно: «Merde!» Это наше «ни пуха, ни пера», и говорится только перед премьерой, но я решил сказать заранее, чтобы всё кончилось хорошо.

— Перед премьерой, — сказала я.

— Но я решил, что на всякий случай не помешает.

— Тео, — сказал Арно очень ровно, — ты только что обругал зал.

— Нет! Я его поприветствовал.

Что-то случилось тогда с моим лицом. Я пыталась сохранить серьёзность, честно пыталась. Но Тео стоял, прижимая к груди термос и с выражением человека, спасающего положение, а за его спиной на ступеньке сидел кот и осуждающе смотрел на него, и это было уже слишком. Я засмеялась. По-настоящему, до слёз, согнувшись пополам, держась за перила кресла. И когда подняла голову, увидела, что Арно тоже улыбается.

Совсем чуть-чуть. Уголком рта, как будто нарушил какое-то правило. Но улыбается.

— Это пункт семь, — сказала я, вытирая глаза. — «Перерыв на смех». Обязателен.

— Это не по расписанию, — сказал он.

— Мы проведём его задним числом.

Он промолчал. Но не сказал «нет».

Потом, уже одна, по дороге через мост над Соной, я шла и думала, что за весь день он ни разу не перебил меня. Ни разу. Я говорила про свой страх и про пустоту, и он слушал так, как слушают только тех, кого не собираются ни спасать, ни исправлять. Он просто был рядом, как стена, на которую можно опереться.

Туман лежал на воде. Фонари светили сквозь него медленно и мягко. Я вдруг поймала себя на том, что считаю фонари, как кирпичи: раз, два, три, четыре. И что мне совсем не страшно.