Книга годов

Замки на императорском дворце никогда не рассчитывали на человека, который умеет разговаривать с железом.

Кралик выждал, пока шаги стражника за дверью затихнут в конце коридора, и положил ладонь на замочную скважину. Железо было старым, сердитым, привыкшим к обидам. Он говорил с ним долго, не на латыни и не на чешском, на том языке, которому научился за сорок лет, и когда сказал последнее слово, механизм вздохнул, как вздыхает усталая лошадь, и повернулся. Матей спал на узкой койке, свернувшись, как ребёнок, с седой прядью поперёк щеки. Кралик задержался на пороге. Нечего было сказать. Он вышел и тихо прикрыл дверь.

Внизу, в тени крепостной стены, его ждал Витек с двуколкой, нагруженной ящиками стекла.

— Анежка сказала ждать, — шепнул он. — Она так и знала, что вы выйдете. Лезьте под солому.

Они въехали в Кунсткамеру через служебные ворота, где по ночам принимали императорские заказы: Рудольф плохо спал, и ему носили свежие колбы для опытов в любой час. Стражник, зевая, мельком глянул на пропуск Витека и махнул рукой. Кралик лежал под соломой и считал удары собственного сердца. Их было сорок два на минуту, как у старика.

Зал встретил его тишиной.

Огромный, тёмный, с шкафами до потолка, где в сумраке мерцали тысячи чужих чудес. Камни здесь шептались громче, чем где-либо, но Кралик не слушал: он шёл по проходу, не оглядываясь, мимо рога, мимо павлина, мимо стеклянного шара с запертой грозой. Книга лежала на пюпитре в дальнем конце, под колоколом из толстого хрусталя.

Она оказалась меньше, чем он представлял. Серая, в кожаном переплёте, с потёртыми углами, ничем не примечательная, как учётная книга лавочника. Кралик снял колокол, и пальцы его вдруг стали ледяными. Он раскрыл переплёт.

Страницы были исписаны мелким убористым почерком, тысячи записей, дат, имён, цифр. «Вацлав Зоубек, 1544. Три года. Выплачено». «Бланка из Мельника, 1561. Пять лет. Выплачено». «Ярослав Кралик, 1559. Сорок лет. Остаток: один год». Он пробежал глазами строки и нашёл ту, ради которой пришёл: «Матей Вондра, 1599. Три года. Остаток: по требованию Хранителя».

— Вы пришли раньше, чем я рассчитывал, — сказал голос за спиной.

Кралик не обернулся. Он закрыл Книгу, прижал к груди и только тогда повернулся.

Лангер сидел в кресле у шкафа со склянками, в чёрном бархате, с бокалом вина в руке. Совершенно спокойный. В свете единственной свечи его гладкое лицо казалось высеченным из мрамора.

— Я не люблю, когда вещи пропадают, мастер. Особенно такие. Но вы можете оставить Книгу себе, если угодно. Мне нужно лишь одно: чтобы вы услышали моё предложение.

— Я слышал его сорок лет.

— Не это. Новое.

Лангер встал и подошёл к шкафу. Не торопясь, как человек, показывающий гостю любимую безделицу, снял с третьей полки склянку и поднёс к свече. Внутри плескался золотистый свет, густой и тёплый, как мёд.

— «Я. К.», — сказал Лангер. — Ваше. Всё, что вы отдали за сорок лет. Не годы, а то, что в них: запах волос, смех, дорога к дому. Я бережно сохранил всё. Я не знал, понадобится ли вам когда-нибудь.

Кралик молчал.

— Я могу вернуть вам это, — продолжал Лангер мягко. — Всё, до последней капли. Вы снова вспомните каждое лицо. Мариану, например. Её вы помните хуже всего, не так ли? Я видел, как вы шли по рынку и не узнали её. Я был там.

— Что вам нужно?

— Немного. Подпись под продлением. Ещё сорок лет, но без потерь: вы будете помнить всё. Я вас не обману. Вы получите вашу память целиком, а вместе с ней и покой. Взамен вы отдадите мне мальчика. Он всё равно не доживёт до конца: вы же понимаете, что с ним будет. Лучше, чтобы он принадлежал тому, кто сумеет его сохранить.

Свеча качнулась. Кралик смотрел на склянку в руках Лангера, и ему казалось, что внутри что-то движется, шевелится, поёт. Сорок лет он не слышал собственного смеха. Сорок лет жил по записям, как слепой по перилам.

Он слышал, как стучит его сердце. Сорок два удара в минуту. Тихий, ровный ритм, ритм человека, у которого ничего не осталось.

— Дайте мне её, — сказал он. — Сначала. Чтобы я увидел, что вы не лжёте.

— Разумеется, — Лангер улыбнулся.

Он сломал печать пальцем и протянул склянку. Кралик взял, поднёс к лицу и вдохнул.

Это было не похоже ни на что. Сначала запах. Запах мёда, дыма и лаванды, тот самый, который он потерял пятнадцать лет назад, и от которого у него подкосились колени. Потом смех: чистый, звонкий, мальчишеский, его собственный, когда ему было двадцать два. Потом дорога к дому, на которой стояли берёзы, а за поворотом лежала река. Потом вкус яблок. Потом лицо.

Лицо Марианы.

Он увидел её так ясно, как будто она стояла перед ним. Светлые брови, слегка вздёрнутый нос, родинка у виска, и глаза, в которых при каждой улыбке загоралась тёплая искра. Она смотрела на него и что-то говорила, одними губами, и он понял, что говорит она его имя.

Кралик опустился на пол. Слёзы текли по лицу, и он не вытирал их.

— Вот видите, — сказал Лангер тихо. — Это ваше. Это всегда было вашим. Подпишите.

Кралик поднял голову. Взгляд у него был ясный, как не бывал сорок лет.

Он ясно понимал, что происходит. Понимал, что Лангер пошёл на риск: вернул ему память, чтобы получить подпись. И понимал, что в этот самый миг, пока склянка у него в руках, пока свет не угас, он делает то, чего не мог сделать с тридцати лет: помнит себя целиком. Добровольно. В ясной памяти.

— Благодарю, — сказал он.

— Вы подпишете?

— Нет. Я благодарю вас за ясность.

Лицо Лангера изменилось. Не сразу, и не очень сильно: всего лишь тонкая складка пролегла между бровями, как трещина на гладком фарфоре. Он шагнул вперёд, протянул руку к Книге, но Кралик уже стоял, и вокруг него, откуда-то из глубины зала, поднялся тихий звон. Камни. Все камни Кунсткамеры, тысячи, десятки тысяч, откликались на его голос, потому что он больше не просил, а помнил, и они это слышали.

Двери зала сомкнулись сами. Мраморные плиты под ногами Лангера стали вязкими, как мёд, и мягко обхватили его башмаки. Он не упал, не закричал. Просто остановился, и в глазах его впервые мелькнуло что-то человеческое: удивление.

— Это ничего не изменит, — сказал он. — Ясность держится до следующего заката. Потом вы снова потеряете всё.

— Мне хватит, — ответил Кралик.

Он вышел, неся Книгу, и Витек, ждавший в тени колонны с белым от ужаса лицом, молча открыл перед ним дверь двуколки.

К рассвету Кралик сидел в комнате над мастерской Витека, и перед ним лежала тетрадь. Он писал быстро, ровным почерком, без помарок. Распоряжения, адреса, мелкие долги. Мастерскую оставлял Матею. Тетрадь тоже. Вторую, серую, в которую Анежка записывала имена, просил хранить как самое дорогое.

В конце, в последней строке, он остановился. Подумал. Потом написал крупно, чтобы было видно любому, кто откроет: «Я помню всё. Это правда».

Он закрыл тетрадь, прижал к груди Книгу годов и вышел на заре навстречу императору.