Кем вернуться

Вальмар встретил нас так, как встречают тех, о ком уже перестали надеяться.

Мы шли в порт на рассвете, на восьмой день после маяка, под всеми парусами, и ещё издали я заметил, что набережная чёрная от людей. Тысячи. Они стояли на причалах, на крышах складов, на мачтах рыбацких лодок, на башне Гильдии, которая, как ни странно, горела теперь не серебряным, а голубым светом. Я подумал, что где-то случился пожар. Потом услышал колокола.

Звонили все. Каждая церковь, каждая рында, каждый корабельный колокол в бухте. Звон шёл, как волна, от порта до холмов, и мне казалось, что вся земля вокруг дрожит.

— Тео, — сказала Агата. Она говорила тихо и очень торжественно. — Они не нас встречают. Они встречают дорогу.

— А мы часть дороги, — сказала Лина.

Она стояла рядом со мной у штурвала, тоже в чистом жилете без кантов, потому что свою серую форму выбросила за борт ещё на маяке, а новую выменяла у Ансгара на две банки засахаренных слив. Волосы у неё отросли и торчали мятыми рыжими прядями. Она крепко держала меня за локоть, и я не думал, что нужно это комментировать.

Шхуна вошла в бухту, прошла между мол и боновой цепью, которую теперь не поднимали, и медленно, плавно встала на то самое место, где три недели назад я столкнул её со стапеля. Стоило нам коснуться причала, как толпа вдруг стихла.

Ни звука. Только чайки.

На причале стоял Йенс Браун.

Он был в своей лучшей куртке, тёмной, застёгнутой на все пуговицы, и без шапки. Лицо было серьёзным и немного смущённым, как у человека, который собирался сказать длинную речь и забыл все слова. В руках он держал огромную потрёпанную книгу в кожаном переплёте.

Я перешагнул через борт, сошёл на причал и остановился перед ним. Мне хотелось сказать что-нибудь умное. Но все умные слова куда-то девались.

— Мастер, — сказал я. — Простите. Я взял замок. И сыр.

Браун смотрел на меня долго. Потом очень медленно, как делал всё в жизни, поднял руку и положил мне на голову ладонь. Тяжёлую, шершавую, пахнущую смолой.

— Кассель, — сказал он, — руки у тебя хорошие. Голова больше не занята тем, чего нет.

Я не выдержал. Заплакал, как мальчишка, прямо на глазах у всего порта. Браун чуть сжал мою голову, как будто хотел удержать её, чтобы она не развалилась, и добавил:

— Из того, что есть. Так строят.

— Вы знали, — выдавил я. — Всё время. Вы оставили кедр. Замок на гвозде. Вы уехали.

— Я ждал тридцать лет, — сказал Браун. — Я не мог нанять тебя, потому что знал: стоит тебе сказать, и ты построишь из послушания. Нужно было, чтобы ты построил из любопытства. — Он помолчал и добавил почти неслышно: — Прости, что соврал про сарай.

— Вы не соврали. Вы сказали «не ходи».

— Вот именно. Это и есть самый надёжный способ.

Мы оба засмеялись. Потом Браун протянул мне книгу.

— Что это?

— Книга мастеров Остерлинга. Только что от Совета. Новый Совет заседал три дня. Я был в нём, между прочим, на правах очень сердитого свидетеля.

Я осторожно открыл книгу. На последней странице, на ещё чистой строке, ниже имён, выведенных золотом, стояла пустая графа. Рядом лежало гусиное перо.

— Пиши, — сказал Браун.

— Что?

— Своё имя. Рукой. Я не хочу, чтобы это сделал кто-то другой.

У меня дрожали руки. Я взял перо, обмакнул в чернильницу и написал: «Тео Кассель». Чуть криво, с брызгой на втором «с». Но вписал сам.

Толпа выдохнула. Кто-то зааплодировал, потом другой, потом все. Я стоял с книгой в руках, красный до ушей, и понимал, что три года жил с неправильным вопросом. Мне казалось, что нужно кем-то быть, чтобы кто-то заметил. А достаточно было просто построить то, что ты не мог не построить.

Дальше всё пошло очень быстро.

Совет Гильдии, как рассказала Лина, которая узнала всё от Ильма, собрался в тот же вечер после маяков. Заседание было закрытым, но, как это обычно бывает, о нём знал весь порт. Гильдмейстер Вильхельм Рафн явился добровольно. Сам. Без охраны. И прямо с порога сказал: «Я виновен». Ничего не оправдывал, не защищался и ни одного члена Совета не просил о снисхождении. Просто положил на стол печать, листки, ключи и список всех ложных маяков.

Совет приговорил его не к тюрьме. К работе.

«Восстановить всё, что стёрто, — сказал председатель, — каждый лист, каждый остров, каждое имя. Лично. Под наблюдением Палаты, переданной под руководство штурмана Хольм».

Лина в тот момент как раз сидела на причале с кружкой горячего пива и поперхнулась.

— Я? — сказала она. — Руководить Палатой?

— Они хотели меня, — призналась она позже, шёпотом. — Я отказалась. Сказала, что мне нужно в море. Согласились на «консультацию два раза в год». С правом приказывать Рафну тереть уксусом ту стену, которую он красил. — Она ухмыльнулась. — Лучшая должность в моей жизни.

Остров Палаты открыли в тот же день. Оттуда вышли тридцать семь человек: капитаны, чертёжники, один бывший надзиратель, который «слишком много спрашивал», и, как выяснилось, двое тех самых людей, которых «эвакуировали» с кладбища ложных маяков. Их встречали на набережной, закутывали в одеяла, поили чаем. Одного из них, старого шкипера без ноги, я узнал: он был в таверне у Метте на Хавнс-Роэ. Он обнял меня так, что хрустнули рёбра.

Гильдия не распалась. Но вся её власть над картой, над лицензиями, над «ненадёжными» судами перешла к новому открытому Совету, куда вошли капитаны, мастера и, к моему огромному удивлению, Ове Лунд, прибывший из Гласхавна на специально для него выделенном катере и громко заявивший, что «последний раз был в этом городе, когда тут ещё пахло рыбой, а не чернилами».

Торвальд Ильм стал первым Хранителем Записей. Ему поручили собрать в один том всё, что люди рассказывали на рынках о кораблях, которых не было. Он вежливо поблагодарил и расплакался.

Эмиль Вестергор в конце недели получил назначение. Я не знал, что это, пока не увидел, как он стоит на пирсе в новом мундире без серебряных кантов, с жёлтой повязкой на рукаве.

— Старший надзиратель? — спросил я.

— Капитан порта, — сказал он со своей обычной серьёзностью. — Исполняющий обязанности. До выборов.

— А отец?

— Подал в отставку. — Он чуть улыбнулся. — Сказал, что хочет попробовать удочку. Говорит, что в день, когда я вышел из кабинета, он вышел за мной и улыбался. Часовой подтвердил.

— Я знаю, — сказал я. — Он написал в журнале.

— Что?

— Ничего. Я просто рад.

Эмиль посмотрел на меня очень внимательно.

— Кассель, — сказал он. — Я до сих пор считаю, что вы нарушили сорок три статьи устава.

— Сорок три?

— Но я решил закрыть на это глаза. По причинам личного характера.

— Каких?

— Не скажу. — Он поправил повязку. — Но если вы когда-нибудь снова захотите нарушить устав, я буду рад присоединиться. В качестве наблюдателя.

— С правом голоса.

— Разумеется.

В последний вечер перед отплытием мы с Брауном шли по верфи. Старый стапель стоял пустой, и в слабом свете закатного солнца казался огромным. Я остановился у дальнего сарая и посмотрел на замок. На гвозде. Всё так же.

— Он больше не закрыт, — сказал Браун. — Войди.

Внутри было пусто. Козлы, стружка, пыльные чертежи на стене. И в самом дальнем углу, под рогожей, лежал небольшой брус светлого дерева. Я узнал запах.

— Кедр, — сказал я.

— Остаток. — Браун потёр подбородок. — Я не всё отдал. Тридцать лет хранил кусок. На всякий случай. Теперь, кажется, этот случай настал.

— Вы хотите, чтобы я построил ещё один корабль?

— Я хочу, чтобы ты решил сам.

Я присел на корточки и положил ладонь на брус. И вдруг почувствовал под пальцами что-то тихое и тёплое: слабый, очень далёкий, как стук сердца в соседней комнате. Не Агата. Другое дерево. Другой голос.

— Он живой, — прошептал я.

— Конечно, — сказал Браун. — Я слышал его тридцать лет. Просто не умею отвечать.

Мы вышли в сумерки. Агата стояла у причала, спокойная, ровная, с новыми свежепокрашенными бортами, и в её иллюминаторах горели мягкие янтарные огоньки.

— Ты готов? — спросила она.

— Куда?

— Ансгар передал письмо. Через капитана рыбацкого катера. — Она замялась. — Там новый лист. Он нарисовал его сам, за ночь после нашего отплытия. Сказал, что огни за краем сложились в слова.

Я развернул лист, лежавший на нактоузе. Тонкая синяя нить убегала за край, к россыпи крошечных точек, и среди них один знак был обведён кружком. Под ним рукой старика было написано: «Она ждёт. И все остальные тоже. Но сначала разбудите „Ингрид“».

— Скаре, — сказала Лина, которая подошла бесшумно и заглянула мне через плечо. — Двадцать три корабля на мели. Ладно. Надо их снимать.

— И всех будить, — сказал Эмиль. Он стоял на пирсе с блокнотом. — Я уже составил реестр. Это займёт, по моим расчётам, около трёх лет.

— Три года, — повторил я. — Звучит как моя прежняя жизнь. Только теперь у меня есть корабль.

— Капитан, — сказала Агата.

Я обернулся.

— Что?

— Просто хотела проверить, как это звучит.

— Хорошо звучит.

— Я тоже так думаю.

На рассвете, когда Вальмар ещё спал, а на крышах серебрилась роса, мы отдали концы. Лина встала к штурвалу, Эмиль занял место на носу, Браун стоял на причале с книгой мастеров под мышкой и не махал рукой, потому что не умел. Просто смотрел, и я знал, что в этом взгляде больше, чем в любой речи.

— Курс? — спросила Лина.

— На юг, — сказал я. — К Скаре. А потом дальше.

— Дальше куда?

— За край.

Агата вздохнула и подняла паруса. Далеко на юге, на самой границе взгляда, едва заметно мерцали золотые точки, и мне показалось, что одна из них мигнула в ответ.

Судовой журнал шхуны «Агата», последняя запись книги первой. Капитан: Тео Кассель, мастер верфи, имя вписано собственной рукой. Штурман: Лина Хольм. Наблюдатель с правом голоса: Эмиль Вестергор. Курс: на юг, к банке Скаре, затем за край. Цель: разбудить сестёр. Корабль просит записать: «Я дошла. И теперь могу идти дальше». Выход назначен на рассвет.