Домик на одну кровать

Гостевой домик, который Сэм чинил все эти недели с такой тщательностью, оказался прелестным местом для медового месяца — если забыть о том факте, что он состоял из одной комнаты, одной ванной и, что оказалось для меня полным сюрпризом в тот вечер, ровно одной кровати.

— Мы это обсуждали, — сказала я, стоя в дверях спальни с чемоданом в руке и глядя на аккуратно застеленную двуспальную кровать с тем же выражением лица, с каким смотрела бы на неожиданное препятствие на дороге.

— Мы обсуждали, что поживём здесь вместе первое время, для правдоподобия, — уточнил Сэм, заходя следом за мной с собственным чемоданом. — Мы не обсуждали конкретно количество кроватей, потому что, признаюсь честно, я как-то не подумал уточнить эту деталь у своих родителей, которые изначально ремонтировали этот дом как гостевой домик для парочек, а не для двух людей, добровольно решивших жить в состоянии перманентной неловкости.

Я посмотрела на кровать, потом на Сэма, потом снова на кровать, будто повторный осмотр мог каким-то чудесным образом привести к появлению второй спальни, которой физически не существовало в доме площадью в сорок квадратных метров.

— Диван, — сказала я наконец, кивая в сторону узкого дивана в гостиной, который выглядел так, будто был спроектирован для людей значительно ниже среднего роста и определённо не для человека с плечами Сэма.

— Диван твой, если хочешь, — предложил он с той вежливостью, которая скрывала явное намерение сдвинуться с места как можно позже. — Хотя, глядя на него объективно, я думаю, что мои ноги будут свисать примерно на полметра за пределы подлокотника, а твои голова с плечами упрутся в другой конец, и в итоге проиграют оба варианта развития событий одинаково катастрофически.

— Тогда ты берёшь диван.

— Почему обязательно я?

— Потому что ты выше и, теоретически, более привык к неудобствам после месяцев ремонта крыш в разных неудобных позах.

Он посмотрел на меня с выражением, средним между весельем и укоризной.

— Это довольно шаткая логика для человека, который сама два месяца жаловалась мне на боль в спине после дегустаций, требующих стоять по шесть часов подряд.

Мы простояли так ещё минут пять, обмениваясь взаимно вежливыми, но абсолютно нерезультативными предложениями уступить друг другу очевидное неудобство, пока наконец не пришли к компромиссу, который устроил обоих ровно настолько, насколько мог устроить компромисс подобного рода: кровать делим пополам, с подушкой-баррикадой посередине в качестве символической демаркационной линии, которую Сэм торжественно установил с той же серьёзностью, с какой обычно проектировал несущие конструкции.

— Это, — объявил он, придирчиво поправляя подушку по центру кровати, — граница территориальных вод. Пересечение без предварительного уведомления карается немедленным изгнанием на диван без права апелляции.

— Очень демократично с твоей стороны, — заметила я, стягивая через голову простую футболку поверх шортов для сна, и тут же почувствовала, как Сэм слишком демонстративно отвернулся к окну, изучая закатное небо с преувеличенным вниманием.

— Я умею быть демократичным, когда это выгодно моим интересам, — сказал он, всё ещё глядя в окно, и я невольно улыбнулась этой очевидной попытке сохранить остатки приличия в ситуации, которая уже переступила все возможные границы приличия примерно час назад, когда мы официально стали мужем и женой перед лицом пятидесяти гостей и одной чересчур сентиментальной тёти.

Мы легли, аккуратно придерживаясь каждый своей половины, подушка-баррикада исправно разделяла кровать на два независимых государства, и на какое-то время воцарилась тишина, нарушаемая только звуками летней ночи за окном — стрекотанием цикад, редким уханьем совы где-то в отдалении, шелестом виноградных лоз под слабым ветром.

— Спасибо, — сказал Сэм в темноту после нескольких минут молчания, его голос звучал приглушённо, будто он уже почти засыпал, хотя я подозревала, что он бодрствовал ничуть не меньше моего.

— За что?

— За сегодня. За то, что позволила мне быть частью этого дня, — сказал он тихо. — Даже если это всего лишь контракт, для меня это значило больше, чем я готовился признать, когда соглашался.

Я лежала в темноте, глядя в потолок, и чувствовала, как слова Сэма отзываются в груди чем-то тёплым и одновременно тревожным — той самой смесью, которая сопровождала меня весь этот день с самого момента поцелуя у алтаря, который никак не желал выходить у меня из головы.

— Мне тоже, — сказала я наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя эта простая фраза стоила мне значительно больше усилий, чем следовало бы для формально фиктивного мужа.

Тишина снова опустилась между нами, но на этот раз в ней было что-то другое — не неловкость, а что-то более мягкое, почти уютное, будто мы оба молчаливо признавали, что происходящее давно перестало быть просто деловым соглашением, даже если ни один из нас пока не был готов произнести это вслух.

Где-то посреди ночи я проснулась от того, что подушка-баррикада куда-то делась, а моя рука лежала поверх чего-то тёплого и определённо принадлежащего Сэму — то ли его руке, то ли предплечью, я не была до конца уверена в темноте, — и на одно долгое, сонное мгновение я просто позволила себе оставить её там, не убирая, наслаждаясь теплом чужого тела рядом впервые за очень долгое время.

Утром, когда я окончательно проснулась, рука была уже убрана — то ли мной самой во сне, то ли Сэмом, деликатно отступившим на свою территорию до того, как я успела заметить нарушение границы, — но подушка-баррикада так и осталась лежать где-то в изножье кровати, забытая, ненужная, будто сама ночь решила за нас, что демаркационные линии в подобных обстоятельствах — вещь довольно бессмысленная.

Я лежала неподвижно ещё несколько минут, разглядывая профиль Сэма, всё ещё спящего рядом со мной, его расслабленное во сне лицо, лишённое привычной сдержанности, и думала о том, что, возможно, вся эта затея с самого начала была обречена превратиться в нечто значительно большее, чем мы оба готовы были признать, подписывая наш нелепый список правил за кухонным столом две недели назад.