Глава 1. Пятничный жар

К шести вечера Фронт-стрит пахла жареным луком, лимоном и горячим хлебом. Ник знал этот запах так, как другие знают погоду: по густоте можно было сказать, сколько человек придёт. Сегодня запах стоял плотный, как шерстяное одеяло, и это означало, что в зале не останется ни одного свободного стула. В пятницу играли «Вороны», школьная команда Марлоу-Бенд, и весь город, прежде чем идти на стадион, считал своим долгом поужинать у Каррасов. После матча придёт вторая волна, победители с песнями или проигравшие с аппетитом, и неизвестно, какие из них хуже.

— Четвёртый стол, две мусаки и греческий салат без феты! — крикнул Бенни от раздачи таким голосом, будто объявлял пожар.

— Без феты это не греческий, — сказал Ник, не поднимая головы.

— Он так просит.

— Пусть просит в другом ресторане.

Он перевернул на решётке шесть бараньих отбивных, посыпал их орегано, растёртым между ладонями, и только после этого позволил себе взглянуть на тикеты. Девятнадцать бумажных полосок висели на стальной рейке, как бельё на верёвке. Третий повар, студент из колледжа, в пятницу не вышел и прислал сообщение из трёх слов, в которых было две ошибки. На кухне остались двое: сам Ник и двадцатидвухлетний Бенни, который в одиночку отвечал за раздачу, салаты, посуду и, по настроению Ника, за все беды мира.

— Мусаку на четвёртый. Сыр не жалей.

— Ты же говорил, что фета…

— Я говорил про салат.

Бенни открыл рот, закрыл его и побежал. Ник усмехнулся про себя и тут же перестал: сковорода требовала внимания, а внимание он привык отдавать только ей.

Ему было сорок девять, и он давно понял, что пятничная кухня — не работа, а погода. В неё нельзя вмешаться. Можно только правильно одеться: расставить сковороды в нужном порядке, держать нож острым, не думать о том, что в запасе нет ни минуты. Он любил это состояние, когда мысли сворачиваются до размера тикета и никто не может спросить тебя ни о чём, кроме того, что отвечается тремя словами: «готово», «горячо», «пять минут».

Через окошко раздачи виднелся зал. Он был полон до последнего стула: шериф Ава Робинсон в форменной рубашке, поужинавшая до смены, аптекарь с женой, две учительницы из школы, семья с мальчиком в красной бейсболке «Воронов», который не сидел, а стоял на стуле, чтобы лучше видеть, как несут тарелки. Клэр шла между столами с четырьмя блюдами на руках, и у неё была та походка, которую Ник знал двадцать пять лет: спина прямая, подбородок чуть вперёд, на лице вежливая улыбка, а в глазах подсчёт — кто что заказал, кому что обещано и сколько стоит ещё одна минута ожидания.

За столиком у окна сидел отец. Янис занимал его с половины пятого, как занимал каждый вечер: перед ним лежали кассовая лента, остро заточенный карандаш и чашка кофе, которую он не пил, а держал для вида. Ему было семьдесят девять, у плиты он не стоял с тех пор, как не стало матери, но по-прежнему был уверен, что без него зал развалится. Иногда Ник думал, что отец прав.

Он выставил на раздачу четыре тарелки, ударил ладонью по звонку и вернулся к плите. Масло шипело. Внутри шевельнулось то, чего он не назвал бы вслух: всё идёт, всё держится.

Дверь чёрного хода стояла нараспашку, подпёртая ящиком лимонов. В духоте иначе нельзя, а поставщик, как всегда, привёз заказ на полчаса раньше срока. Сквозняк тянул из переулка октябрьским холодом и запахом мокрых листьев. Ник почувствовал его спиной, один раз, как касание, и не обернулся. Мало ли кто там.

Через минуту Роза поставила на раздачу пустой поднос и не ушла. Роза Мендес работала в «Оливковом столе» тридцать лет и умела молчать так, что это было слышно через две стены.

— Ник.

— Занят.

— Там у чёрного хода твоя дочь.

Нож ещё раз прошёл по луковице. Ровно. Он не должен был дрогнуть и не дрогнул. Ник сложил половинки в миску и взял следующую.

— Которая?

— Ник.

— У меня одна дочь, Роза, и она в Чикаго.

— У тебя одна дочь, — согласилась Роза, — и она стоит в переулке с сумкой и смотрит на дверь так, будто это не дверь, а…

— Роза, у меня девятнадцать тикетов.

Роза смотрела на него долго, с тем выражением, с каким когда-то смотрела на мальчика, не желавшего есть брокколи. Потом молча вышла в проход. Ник слышал, как стукнула о ящик чья-то сумка. Слышал голос Розы и другой голос, который не сразу узнал, потому что он стал ниже и суше, чем помнился, а потом узнал так, что пальцы на мгновение стали чужими.

— …просто проходила мимо.

— Ага. Из Чикаго. Мимо. Заходи, пока не простудилась.

Элли вошла боком, как входят в чужой дом, с сумкой через плечо, в куртке, которая была ей велика или это она за три года стала меньше. Ник увидел её краем глаза. Головы не повернул. Дочь остановилась у порога кухни, и порог этот был шириной в одну кафельную плитку, на которую он каждое утро наступал не глядя.

— Привет, пап.

Он посолил мясо. Перевернул. Посмотрел на тикеты. Двадцать два: пока он слушал, зал не остановился ни на секунду.

Три года назад они поссорились из-за меню. Она положила на стол исписанный лист и сказала, что кухня не может жить по рецептам, которым сорок лет, а он ответил, что кухня, которая меняется каждый сезон, не кухня, а витрина. Остальное было сказано громче и хуже. Он помнил каждое слово, потому что с тех пор не раз повторял их про себя, пытаясь найти место, где можно было остановиться. Такого места не находилось.

Ник поднял нож и, не глядя, показал им на мойку, где громоздилась гора сковород, и на Бенни, который уже стоял там по локоть в пене. Больше он не сделал ничего.

Роза, не уходившая из дверного проёма, вздохнула.

— Он сказал бы так, — произнесла она, обращаясь к Элли очень ровным голосом, — «Если уж вернулась, иди мыть посуду, а разговоры оставим на потом». Иди, пока он не передумал.

Ник хотел поправить, что он ничего подобного не говорил. Но поправлять было нечего: именно это он и хотел сказать, слово в слово, и Роза знала его слишком давно, чтобы ошибиться.

Элли сняла куртку. Она повесила её на гвоздь у двери и достала с крючка рядом фартук. Крючок был тот же, под ним всё ещё держалась полоска малярной ленты с её именем, выведенным печатными буквами рукой бабушки, и Ник вдруг понял, что за три года ни разу не снял эту ленту и никому не позволил. Он отвернулся к плите. Масло дымило.

— Бенни, подвинься, — сказала Элли за его спиной. — Я возьму большие сковороды.

— А ты… надолго? — спросил Бенни шёпотом, который слышала вся кухня.

— Посмотрим.

Ник перевернул отбивные. Все шесть были ровного золотисто-коричневого цвета, без единого чёрного пятнышка. За три года его руки не разучились ничему, но сегодня они впервые за долгое время работали сами, пока голова молча считала звуки за спиной: вода, пена, звяканье, шаги.

Девятнадцать тикетов превратились в двадцать пять. Он закричал «горячо» в окошко раздачи и тут же понял, что кричит громче обычного.