Глава 1. Последняя ночь года

В кардиологии Мемориальной больницы Марлоу-Бенд не было часов на стенах. Ник заметил это на третий день и перестал понимать, зачем. Время здесь измерялось иначе: сменой медсестёр, звуком тележки с лекарствами, гудением автомата с кофе в конце коридора. Тридцать первое декабря наступило незаметно, как насморк.

Он сидел на пластиковом стуле у двери палаты номер двенадцать, вытянув ноги, и смотрел на свои руки. Руки пахли хлоркой. Это было неправильно. Его руки должны были пахнуть чесноком, лимоном и жареным луком, как положено рукам человека, который сорок лет стоит у плиты. Он поднёс ладонь к лицу и вдохнул. Хлорка. Больничное мыло. Ничего своего.

Через стекло в двери было видно кровать, мониторы и отца. Янис лежал на спине, худой, непривычно маленький под белой простынёй, с проводами на груди и тонкой трубкой у носа. Зелёная линия на экране шла ровно, с короткими нервными горбиками. Ник уже выучил её наизусть, как другие учат любимую песню.

Дверь соседней палаты скрипнула, и в коридор вышла медсестра Гейл Томпсон. Невысокая, плотная, лет пятидесяти пяти, с седеющей косой, уложенной вокруг головы, и такими тяжёлыми, спокойными глазами, что рядом с ней хотелось говорить правду. На шее у неё болтался бейдж с фотографией, на которой она улыбалась, чего за три дня Ник ни разу не видел вживую.

— Вы ещё здесь, — сказала она. Не вопрос.

— Я дежурю.

— Вы здесь с шести утра. Сейчас без десяти одиннадцать.

— Моя очередь.

— Ваша очередь была вчера. — Гейл достала из кармана халата сложенный вчетверо лист, развернула и прижала к стене ладонью. Лист был разлинован от руки: четыре колонки, четыре имени, цветные квадратики. — Я это составила для вас сегодня днём, потому что вы сами не составите. Клэр: дни, с восьми до шести. Тео: вечера, с шести до десяти. Ник: ночи. Элли: когда сможет. Маргарет: по четвергам, потому что в другие дни она читает ему вслух про Византию, и он засыпает, что полезно. Всё. Больше сюда никто не приходит. Остальные спят дома.

— Я сплю.

— Вы спите, как лошадь стоя. — Она не повысила голоса. — Мистер Каррас, ваш отец не умирает. Сердце у него упрямое, как он сам. Но ему надо, чтобы вы были живым, когда он проснётся, а не третьим пациентом на этаже.

Ник хотел ответить, но не нашёл слов. Он взял листок из её руки и посмотрел. Цветные квадратики расположились аккуратно, как плитка на кухонном полу. В колонке «Ник» все были красные, ночные. На дне листа стояла приписка почерком Гейл: «Пятницу не обсуждаем».

— Почему пятницу?

— Потому что в пятницу у вас должна быть передышка. По правилам больницы. — Она слегка улыбнулась, и бейдж с фотографией на мгновение стал правдивым. — Без вас он не умрёт. Поверьте мне.

Она ушла по коридору, пошаркивая мягкими подошвами, и тележка с лекарствами загремела за углом.

Ник сложил лист вдвое и сунул в карман. В кармане было тесно. Рядом с листком лежали латунный ключ с выцветшей зелёной ниткой и деревянная ложка, потемневшая от времени и жира, с обгрызенным уголком на черпаке. Ложка Софии. Он взял её со стола в зале в ту ночь, когда упал отец, и с тех пор не выпускал. Не потому, что верил в приметы. Просто карман без неё казался пустым.

Он вынул ложку, подержал в ладони и убрал обратно.

* * *

Автомат с кофе стоял в конце коридора, под лампой, которая мигала с частотой, вызывавшей у Ника лёгкую тошноту. Он опустил два доллара, нажал кнопку «чёрный, без сахара» и стал смотреть, как в пластиковый стаканчик падает коричневая струйка. Жидкость пахла жжёной резиной.

— Не пей это, — сказали рядом.

Элли стояла в шаге от него, в куртке нараспашку, с пакетом из «Оливкового стола» в руке. Её короткие волосы, острижённые до подбородка в декабре, выбились из-под шапки. На лице была усталость, которую он видел и в зеркале, но в её глазах, как всегда, была ещё и упрямая искра, которой не было ни у кого другого в семье. Левый рукав куртки был закатан. От запястья к локтю тянулась розовая полоска ожога.

— Я не спрашивала, — добавила она, — просто это ужасно.

— Пей, что дают.

— Не буду. — Она протянула ему пакет. — Бери.

Он взял. Под бумагой было тепло. Внутри оказался контейнер, перетянутый резинкой, и пластиковая вилка. Он открыл крышку. Суп из белой фасоли, с оливковым маслом, с лимонной цедрой, с зелёным луком, мелко нарезанным и брошенным в самом конце. Простой суп, который его мать варила на выходных, когда никто не хотел ничего особенного.

Он ничего не сказал. Сел на ближайший стул и стал есть, прямо из контейнера, пластиковой вилкой, которая не годилась для супа и от которой было ещё смешнее. Суп был горячий. Лимон держал вкус, как рука держит руку. Ник проглотил, ещё раз, и понял, что не ел с утра. Или со вчерашнего утра.

Элли села напротив, не рядом, а через проход, и стала смотреть в окно, за которым в синей темноте тлели огни парковки.

Он ел и думал о том, что никто не обсуждал её возвращение. Это было странно и просто одновременно. На следующий день после Сочельника она вошла в кухню, где дежурила Роза с красными глазами, надела фартук с лентой «ЭЛЛИ» и стала резать лук. Ник стоял тогда в дверях и смотрел на её спину. Он ждал, что она обернётся и скажет что-нибудь: «Я остаюсь», «Я тут на время», «Не думай ничего». Она не обернулась. Нарезала лук и поставила воду. Клэр тихо сказала: «Хорошо», как будто так и договаривались, а Роза перекрестилась. Вот и всё.

За неделю никто не произнёс слова «остаться». Элли спала в своей комнате с ключом на тумбочке, ходила в больницу в обеденный перерыв, возвращалась к ужину, а между этим работала так, как не работал никто. Ник слышал по дороге на кухню, как ножи стучат ровно и быстро, и ему казалось, что его собственное сердце подстраивается под этот ритм. Он этого не хотел.

— Ты давно спала? — спросил он.

— Давно.

— Врёшь.

— Вру. — Она не отрывала взгляда от окна. — Ты тоже.

— Это не одно и то же.

— Это то же самое, пап.

Слово упало между ними и осталось лежать, как оброненная ложка. Она сама, кажется, услышала. Дёрнула плечом, но не поправилась. Ник отложил вилку и тихо сказал:

— Спасибо за суп.

— Не за что.

На несколько секунд оба замолчали, и в этой тишине где-то далеко, за стенами, глухо хлопнуло, потом ещё раз, и по стеклу побежали разноцветные отсветы. Фейерверк. Кто-то на окраине города не выдержал и запустил его на час раньше.

— Рано, — сказала Элли.

— Всегда кто-нибудь торопится.

Она повернулась и посмотрела на него прямо. И он увидел в её лице что-то такое, чего не видел давно: не вызов и не обиду, а простое любопытство, как у человека, который впервые за долгое время хочет узнать, что внутри у другого. Но она тут же отвела взгляд.

— Мне надо быть на кухне к шести, — сказала она. — Бенни без меня заготовки не сделает.

— Бенни справится.

— Бенни третий день путает кориандр с петрушкой.

— Он путал всегда.

Она усмехнулась, коротко, одним уголком рта. Ник заметил это и почувствовал в груди тёплую, опасную точку, как от глотка слишком горячего. Он тут же отвернулся.

Из палаты номер двенадцать донёсся тихий писк. Ритм изменился: зелёная линия на мониторе споткнулась, выправилась и пошла дальше. Они оба вскочили, но в дверях появилась Гейл Томпсон, подняла руку и покачала головой: ничего, всё в порядке.

Ник опустился обратно. Руки у него дрожали. Элли стояла у двери, прижав ладонь к стеклу, и смотрела на деда.

— Он старый, — сказала она, не оборачиваясь. — Я только сейчас поняла, какой он старый.

— Ему семьдесят девять.

— Я знаю. Я просто… — Она замолчала. — Я думала, он всегда будет такой, как раньше. С палкой и усами. Командовать нами из угла.

Ник не ответил. Он смотрел на её спину, на рукав с закатанным краем, на розовую полоску ожога, и думал: я не спросил. Ни разу не спросил, как она обожглась, пока жила в Колумбусе. Не спросил, где она ночевала. Не спросил, почему подстриглась.

Он открыл рот, чтобы спросить сейчас.

— Дежурство Клэр с восьми, — сказала Элли, уже поворачиваясь и застёгивая куртку. — Ты не забудь, что она просила тебя поспать в машине хотя бы часа три. Не геройствуй.

— Я не геройствую.

— Ты сидишь в больнице шестую ночь без сна и думаешь, что это называется «не геройствую». — Она поправила шапку. — Это называется «папа».

Она ушла, не дожидаясь ответа, и он слушал, как её шаги затихают на лестнице: быстрые, лёгкие, чуть неровные на третьем пролёте, где ступени были стёрты. Он остался в коридоре один, с недоеденным супом, фейерверком за окном и странным словом, которое она обронила и не подняла.

Папа.

Он не помнил, когда она в последний раз называла его так. Не «Ник», не «шеф», не «ты». Папа.

Ложка Софии лежала в кармане, тёплая от его тела. Он достал её, поднёс к губам, будто собирался попробовать суп, и вместо этого тихо сказал в пустоту коридора:

— Мама, ты это слышала?

Ему никто не ответил. Только монитор в двенадцатой палате продолжал выводить свою ровную зелёную линию, а за окном во тьме над Марлоу-Бенд расцветал и гас первый несмелый залп нового года.