Глава 1. Запах ядовитого мёда.

Элиас Марвен проснулся раньше, чем в дверь постучали. Хромые вообще спят чутко: бедро, перебитое под Кревеном одиннадцать лет назад, чуяло перемену погоды, чужие шаги и дурные вести, причём вести — раньше всего остального.

Стук был тихим. Так стучат не тогда, когда в доме пожар, а тогда, когда пожар уже никому не поможет.

— Милорд, — сказал паж Фенн, и по одному этому слову Элиас понял, что мальчик не спал вовсе. — Государь…

— Я слышу. Подай трость и не договаривай. Договорим на лестнице.

Лестница Ключей насчитывала сто восемнадцать ступеней, и Элиас знал каждую по имени, потому что каждая обходилась ему в особую боль. Он поднимался, перенося вес на здоровую ногу, а Фенн, шагая выше, пересказывал то, что знал. Старый Аддар, камердинер, вошёл в спальню за час до рассвета, как делал тридцать лет подряд, раздвинул полог и увидел короля. Король лежал на спине, руки вдоль тела, лицо спокойное. Аддар заговорил с ним, потом тронул за плечо, потом закричал. Больше Фенн не знал ничего, и никто в Керрате не знал больше. Элиас прикинул, что неведение продлится часа два.

Покои короля занимали верхний ярус Королевской башни. Ещё в дверях Элиас остановился, потому что в комнате пахло мёдом.

Не так, как пахнет в лавке бортника, а тяжело, сладко, с горчинкой на выдохе — так пахнет цветок, выросший там, где ему не следовало расти. Нос у Элиаса был самый обыкновенный, не волчий и не лисий, но и он различил в этой сладости что-то, от чего заныл затылок.

Король Оберон не переносил мёд. Это знал весь двор. В детстве он едва не умер от медовой лихорадки, и с тех пор из его покоев выносили всё, что напоминало о пчёлах, вплоть до восковых свечей, которые для него отливали из сала. «Мёд хорош для медведей и поэтов, — любил говорить король. — Королю не к лицу то, что липнет к пальцам».

— Закройте дверь, — сказал Элиас стражнику. — И никого не впускайте, пока я не скажу. Никого — значит никого.

Стражник открыл рот, но спорить не стал. Элиас не любил приказывать и потому делал это редко, а редкие приказы звучат убедительнее частых.

Оберон лежал так, как описал Фенн. Подбородок чуть приподнят, глаза прикрыты чьей-то заботливой рукой, должно быть Аддара. Лицо не было ни синим, ни перекошенным, лишь слегка порозовело, как у человека, уснувшего на солнце. Элиас видел смерть во многих обличьях: под Кревеном она приходила с копьём, в лазарете — с лихорадкой, а в это утро выглядела вежливой гостьей, которая не потревожила даже хозяина.

У кровати стоял на коленях королевский лекарь Бэйлис и прятал в рукава трясущиеся руки.

— Сердце, милорд. Государю было пятьдесят шесть. Люди в таком возрасте…

— Умирают во сне, я знаю. А вы знаете, что в спальне, где король двадцать лет не терпел мёда, пахнет мёдом?

Бэйлис поднял голову, и Элиас прочёл в его глазах всё: лекарь давно почувствовал запах и давно решил, что лучше бы ему показалось.

Источник стоял на столике у изголовья. Серебряный кубок с чеканным ободом, полный до краёв тёмного вина с пряностями — того, что подавали королю на ночь много лет. Элиас наклонился, опираясь на трость, и запах ударил в лицо так, что пришлось отстраниться. Вино было густым от мёда, как сироп. Гвоздика с корицей пытались перебить сладость и проигрывали. На поверхности не было ни пылинки, ни пузырька, ни следа губ на ободе: вино стояло так, как стоит вино, которое налили и забыли.

— Аддар, король пил из этого кубка?

Старик, сидевший в углу на полу и раскачивавшийся, как ребёнок, не сразу понял вопрос. Потом выпрямился с достоинством, которое не покидает слуг даже в горе.

— Нет, милорд. Государь вернулся из Малой залы в полночь, велел распахнуть ставень, сказал, что душно, и лёг. Кубок уже стоял тут, его приносят с кухни перед тем, как государь поднимается. Он на него и не посмотрел. Он был очень усталый. И очень… — Аддар поискал слово. — Решительный. Как человек, который что-то задумал на утро. Сказал мне: «Завтра, Аддар, мы все станем честными людьми». И засмеялся. Я не понял.

Элиас тоже не понял, но запомнил. Он вообще запоминал всё, потому что память была единственным его оружием, на которое не приходилось опираться при ходьбе.

Нетронутый кубок. Полный. Пахнущий мёдом, которого король не мог ни выпить, ни стерпеть. Если убийца хотел отравить человека, он выбрал самый глупый способ — подать отраву тому, кто к отраве не прикоснётся. А убийца, судя по тому, как тихо лежал мёртвый король, глупым не был. Значит, кубок поставили не затем, чтобы убить. Его поставили затем, чтобы нашли. Чтобы утром над Обероном кто-нибудь сказал слово «мёд» и слово привело туда, куда нужно. Такой мёд, горьковатый, с цветочной гнильцой, Элиас знал с детства: так пахли соты в пастушьих хижинах на склонах Серого Клыка, где мёд с горного огнецвета давали раненым вместо вина и взрослым вместо смерти.

Север. Любой, кто понюхает этот кубок, подумает о севере. И десяти минут не пройдёт, как об этом подумает весь Совет.

— Бэйлис, пока я здесь, вы будете записывать. Вслух. Кубок серебряный, с ободом, стоит у изголовья. Вино полное до краёв, осадка нет, следов губ нет. Король, по словам камердинера, из него не пил. Вы слышите, капитан?

Капитан дворцовой стражи Рейн, тихо вошедший следом, кивнул.

— Четверо свидетелей. Достаточно.

Дверь распахнулась, и стражник, вопреки приказу, отступил в сторону: приказы канцлера действуют, пока не приходит человек, перед которым расступаются без приказов.

Лорд Гальберт Дарго был одет. Элиас отметил это раньше, чем рассмотрел лицо: не в ночное и не в наспех накинутое, а в синий камзол с серебряным шитьём, застёгнутый на все крючки, и в начищенные сапоги. Дарго было пятьдесят пять, он был широк в кости, с аккуратной серебряной бородой и мягким голосом, который любили слушать в Совете именно потому, что мягкость прикрывала сталь. Для человека, которого подняли за час до рассвета, он выглядел слишком собранным.

— Элиас, — сказал он тихо, как говорят у постели больного. — Я бы хотел, чтобы это было не так.

— Я тоже, милорд маршал.

— Милорд регент, — поправил Дарго без нажима. — С этой ночи.

Это была правда. Семь лет назад, когда Тарну было двенадцать и корь косила детей по всему королевству, Оберон назначил регентом человека, которому доверял больше всех. Закон о сорока днях прост: пока наследник не увенчан короной, а увенчать его можно не раньше сорокового дня траура, власть в Совете держит регент.

Дарго подошёл к постели и постоял, склонив голову. Элиасу показалось, что он действительно скорбит. Человек может скорбеть и при этом знать, что делать дальше: оба умения нередко живут в одной груди.

— Отравили, — сказал Дарго, обернувшись к кубку. — Это мёд, Элиас. В спальне человека, который мёда не выносил. Я узнаю этот запах: лет тридцать назад я пил такой у горных пастухов, когда мы ходили к перевалу. Огнецвет. Они зовут его «тихим». Север, друг мой.

— Лекарь ещё не назвал это ядом.

— А нужно ли? Мы не дети.

Элиас промолчал. Он думал о том, что регент назвал отраву раньше лекаря и раньше, чем кто-либо произнёс слово «яд». Это могло значить что угодно. Люди с острым умом часто бывают быстры; люди с нечистой совестью — тоже.

— Кто ужинал с королём?

— Вы знаете. Я, Остен, Корвин. Малая зала, ужин на четверых. Государь пожелал, чтобы Верховная чтица Ордена присутствовала как свидетель обряда, и мейра Ольс сидела с нами. Это был странный ужин. Оберон был необыкновенно весел и ничего не объяснил. Сказал только, что на рассвете будет говорить с Советом о Договоре Пепла, и потребовал клятву молчания до утра. Мы дали. Чтица приняла.

Лекарь молча подал сложенный лист. Почерк был мелкий и ровный, как строчка на дорогом полотне:

«Клятвы молчания, принесённые за королевским столом, услышаны и приняты. Ни одна из них не была ложной. Мейра Ольс, Верховная чтица».

Элиас перечитал записку дважды. Мейра Ольс двадцать лет стояла во главе Ордена, и никто не уличил её даже в оговорке. Если клятвы чисты, то трое за столом не лгали королю и дело не в клятвах. Мысль принесла облегчение, а облегчение, как он давно усвоил, означает, что нечто важное он, возможно, пропустил.

— Я хочу осмотреть посуду с ужина.

— Я приказал вычистить Малую залу и отправить всё серебро на кухню ещё до рассвета. — Дарго приподнял бровь. — Нельзя оставлять объедки у покойника на виду, Элиас. Это против всякого достоинства.

Паж, посланный на кухню, вернулся через несколько минут: серебро вымыто и убрано в буфет вместе с остальным, а кто из чего пил, не скажет никто. Дарго развёл руками с таким сожалением, что его можно было принять за искреннее.

Элиас не стал ни спорить, ни упрекать: с упрёков не начинают, ими заканчивают, когда всё сказано.

— Милорд регент, оставим кубок у изголовья. Я прошу запечатать комнату моей печатью и вашей. Две печати надёжнее одной.

Дарго посмотрел на него чуть дольше, чем следовало.

— Вы всё записываете, милорд канцлер.

— Это единственное, что я умею, милорд регент.

Обоим было ясно, что это неправда, и оба оценили вежливость друг друга. Печати поставили. Дарго ушёл первым, на ходу отдавая приказы: созвать Совет к полудню, закрыть городские ворота, усилить караулы на стенах. Он не говорил «север», но каждый приказ произносил это слово вместо него.

Элиас остался с мёртвым. Вблизи было видно то, чего он не заметил сразу: на губах Оберона застыло слабое подобие улыбки. Так улыбаются люди, которые заснули, зная, что утром сделают нечто важное, и вполне довольны этим. Утро наступило, а король не проснулся.

«Завтра мы все станем честными людьми».

В дверях стоял Тарн. Элиас не слышал, как он подошёл: Тарн умел ходить тихо. Девятнадцать лет, тонкий, с чернильными пятнами на пальцах и с материнскими глазами, слишком большими для его лица. Он смотрел на отца, и в глазах не было слёз, только растерянность человека, у которого убрали пол.

— Кто? — спросил он очень тихо.

Элиас мог бы сказать правду: что кубок у кровати поставлен нарочно, что настоящее оружие осталось в Малой зале и, должно быть, давно отмыто, что Дарго назвал яд раньше лекаря. Мог бы разделить с мальчиком всё, что знал. Но мальчику девятнадцать, подумал он. Пусть сперва похоронит отца. Остальное я возьму на себя.

Привычка решать за других была его самой старой болезнью, старше хромоты. Он знал об этом и в который раз не лечил её.

— Пока никто, государь.

— Но будет? — Голос Тарна дрогнул и тут же выправился, как рука, которую успели вовремя подхватить.

— Будет имя. Я назову его до погребения.

Он произнёс это так спокойно, будто речь шла о списке гостей на обед, и лишь потом понял, что дал обещание, которого не умел сдержать. До погребения оставалось три дня, до полудня, когда Совет потребует виноватого, — несколько часов. За окном светлело, и на башне Ключей начинал звонить колокол, возвещая городу то, о чём город ещё не знал.

Мёд пах всё сильнее. Элиас стоял над королём и слушал, как за стенами просыпается Керрат, и думал о том, что Дарго назвал север раньше всех, а север был единственным, кому смерть Оберона не могла принести ничего, кроме войны.