Второе послание

Вторая записка лежала там же, где и первая: под средней солонкой, придавленная гранёным донышком. Дейзи заметила её на следующее утро, едва вошла. Она заметила бы её, даже не глядя, как замечаешь в тёмной комнате зубную боль.

Карточка была та же: белая, плотная, из тех, что продаются пачками в канцелярском отделе. Те же печатные буквы, те же синие чернила.

«Ты опять пропустила обед. Поешь».

Дейзи прочла. Положила карточку на стол и очень аккуратно, двумя пальцами, как берут муху, подвинула её к краю.

Вчера она действительно пропустила обед. Это был день, когда в зале сидела делегация из туристического бюро, когда сломалась морозильная камера в кладовой и когда у неё не хватило времени даже на глоток воды. Она вспомнила, как в три часа дня стояла на кухне и жевала холодную картофельную шкурку, потому что ничего другого под рукой не оказалось. Никто этого не видел. Мэгги была на раздаче, Тео в зале, Эван у себя в пекарне.

Автор записок знал.

Дейзи включила свет везде, где только могла, и обошла помещение второй раз. На этот раз она двигалась не как человек, который ищет, а как человек, который обороняется. Задняя дверь заперта. Засов на месте. Окно в кладовой. Подвал. Входная дубовая дверь, которую она сама отпирала двадцать минут назад: запор целый, никаких царапин вокруг скважины, никаких следов взлома.

Потом она села в кабинете перед монитором и сделала то, что собиралась сделать вчера и не решилась: проверила архив внимательно.

Ночь была чистая. Пустая кухня, пустой зал, пустой коридор. Она перематывала в обычном режиме, не ускоряя, и смотрела на цифры в углу кадра. Двенадцать ноль-ноль. Час. Два. Три. Три десять.

Три десять. Четыре пятьдесят.

Дейзи остановила запись. Откатила назад. Прокрутила снова. Цифры в углу скакнули, как пьяная лягушка: сразу от 03:10:44 к 04:50:02. Между ними ничего. Ни чёрного экрана, ни помех, ни сообщения об ошибке. Просто монтажный шов, гладкий, как будто так и задумано.

Она проверила вчерашнюю ночь. Та же дыра. Позавчерашнюю: та же. И каждую ночь до неё, сколько хватило терпения листать. Между тремя десятью и без десяти пять запись исчезала. Дейзи выругалась тихо и очень чётко, по слогам, как она ругалась только в тех случаях, когда дело было серьёзным.

Регистратор достался ей от мистера Пакетта вместе с помещением. Старая серая коробка, обклеенная заводскими наклейками, с кабелями, которые тянулись по плинтусу, как корни. Мистер Пакетт гордился ею и называл «системой безопасности». Дейзи называла её «сундуком», потому что не понимала, как он работает, и боялась его трогать. Теперь она посмотрела на коробку другими глазами. Если кто-то знал, что запись пропадает каждую ночь в одно и то же время, он мог приходить туда, когда захочет.

Но вопрос в том, кто знал.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от поставщика рыбы: «Груз будет на час позже». Дейзи сунула телефон обратно и подумала, что нужно позвонить мистеру Пакетту и спросить про регистратор. Потом подумала, что мистер Пакетт никогда не берёт трубку до десяти, а после десяти отвечает «а, это ты, детка» и рассказывает про свою печень.

Она решила: позвоню позже.

К восьми пришла Мэгги, к девяти Тео. Дейзи вызвала их по одному в кладовую под предлогом «пересчитать банки с томатами» и устроила разговор, которого не хотела бы вести никогда.

С Мэгги вышло проще, чем она боялась, и тяжелее, чем она ожидала.

— Спрашиваю как есть, — сказала Дейзи. — Ты ночью после закрытия сюда не заходила? Или совсем рано утром?

— Я всю неделю сижу с внучкиной температурой, ты же знала.

— А раньше?

— Раньше, — сказала Мэгги и поставила банку на полку с такой аккуратностью, что стало ясно: она едва сдерживается. — Дейзи Маккензи. Ты хочешь спросить, не подсовываю ли я тебе записки под солонку?

У Дейзи вспыхнули уши.

— Откуда ты знаешь про записки?

— А откуда ты знаешь, что я про них знаю? — Мэгги прищурилась. — Ты два дня ходишь, как будто кто-то поставил тебе в спину шило. Руками на плиту смотришь. На солонки поглядываешь. Думала, не замечу? Мне пятьдесят восемь, детка, а не восемьдесят пять.

Они посмотрели друг на друга. А потом Мэгги вздохнула, села на перевёрнутый ящик из-под лука и сказала:

— Давай по порядку. Что за записки?

И Дейзи, к собственному удивлению, показала. Обе карточки, одну за другой. Мэгги читала молча и долго, шевеля губами. Потом аккуратно вернула карточки и сказала только:

— Это не я.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Ты проверяешь. Это правильно. — Мэгги поднялась. — Но я на твоём месте смотрела бы не на тех, кто здесь работает. Те, кто здесь работает, на тебя не обижены.

— А кто обижен?

— Не знаю. Но тот, кто пишет «поешь», думает, что имеет на это право.

Эти слова застряли у Дейзи где-то под рёбрами и остались там до вечера.

Тео оказался сложнее. Двадцатичетырёхлетний, высокий, вечно в наушниках и с виноватым выражением лица, он выслушал вопрос и покраснел до корней волос. Руки у него почему-то забегали, заметались, как мыши в коробке.

— Нет, — сказал он. — Нет-нет. Я ничего. Я не при чём. Не знаю, о чём вы.

— Я ещё ничего не сказала, — заметила Дейзи.

— Ну, всё равно. Нет.

Он смотрел на её плечо, на пол, на банки с томатами, куда угодно, только не в лицо. Дейзи отпустила его, сказав, что всё в порядке. Но уже на выходе из кладовой подумала: если я его спрашиваю, значит, я уже ему не верю. А если я уже не верю Тео, то кто следующий?

День прошёл, как проходят дни в ресторане, когда внутри у тебя сидит что-то холодное. Она жарила хек и ошиблась с лимонным маслом: пересолила. Она улыбалась гостям, а один раз вдруг застыла у раздачи, глядя на солонки, и Мэгги тихо сказала «Дейзи» таким тоном, каким останавливают человека на краю платформы.

К закрытию зал опустел. Она осталась одна, вытирая столы тряпкой, которой уже давно нечего было стирать. В половине одиннадцатого в заднюю дверь постучали. Два раза коротко, один долго. Эван.

Дейзи открыла и почувствовала, как у неё что-то внутри слегка отпустило, как узел, который развязывается сам.

— У меня тут суп, — сказал он, поднимая контейнер. — И сухарики, как договаривались. Правда, вместо сухарей у меня получилась чудовищная панировка.

— Входи.

Он вошёл, и стало шумнее и теплее. Эван поставил контейнер на стол, достал из пакета две ложки, налил суп в миски. Он двигался по её кухне так, будто бывал здесь тысячу раз, и в какой-то мере так оно и было. Дейзи сидела на высоком табурете и смотрела, как у него закатан рукав, как на запястье проступают жилы от муки и работы, и думала о том, что ей почти тридцать четыре, а она ни разу не просила никого о помощи и, похоже, не собирается начинать.

— Ешь, — сказал Эван и поставил перед ней миску. — А то ты опять пропустила обед.

Ложка в её руке звякнула о край.

Дейзи почувствовала, как в животе всё сжалось в узел, и узел был тугой, как не развязавшаяся верёвка. «Ты опять пропустила обед». Та же фраза. Те же слова. Слово в слово.

— Что? — спросила она слишком тихо.

— Я говорю, ешь, — повторил Эван, и лицо у него стало растерянным. — Что-то не так?

— Откуда ты знаешь, что я пропустила обед?

— Дейзи, ты ходишь по кухне с полотенцем на плече и с серым лицом. Я пекарь, а не провидец. Что случилось?

Она смотрела на него и не могла понять, врёт он или нет. Это было самое ужасное: она, чьё ремесло состояло в умении различать вкусы и запахи, не могла различить собственного друга. Лицо у него было открытое, простое, усталое. Он хмурился и не отводил глаз.

— Ничего, — сказала Дейзи и взяла ложку. — Просто… спасибо. Вкусно.

Эван кивнул, и они доели в тишине. Но когда он ушёл, Дейзи стояла у двери и долго прислушивалась к его шагам на улице, и ей казалось, что вся кухня вокруг тихо дышит, как зверь, который притворяется спящим.