Второе завещание

Завещание огласили двенадцатого января, в библиотеке, в десять утра. Новую портьеру — тёмно-зелёную, бархатную, заказанную в Йорке, — повесили накануне. От старой осталась только обгоревшая медная застёжка-кольцо, которую Кора сняла с карниза и положила к себе в ящик. Сама не знала зачем. Наверное, на память.

Эдмунд вернулся из больницы через неделю после Рождества. Теперь он ходил с двумя тростями вместо одной, похудел ещё больше, и врачи запретили ему подниматься в кабинет в башне — «как минимум до весны, мистер Торнвик, а лучше никогда». Он выслушал их с вежливым интересом и на следующее же утро поднялся. Шестьдесят две ступени за сорок минут, с тремя остановками. Кора шла следом и считала.

Теперь он сидел в кресле во главе длинного библиотечного стола, в тёмно-сером костюме, висевшем на нём, как на вешалке, и смотрел на семью теми же прозрачными глазами.

Все были здесь. Мириам — в тёмно-синем, с телефоном, который впервые за всё время лежал у неё в сумочке, а не в руке. Виктор — выбритый, трезвый уже двадцать два дня, как он сам сообщил всем за завтраком, с розовыми свежими шрамами на ладонях. Оливер — не в худи, а в свитере, который ему купила Мириам, и с конвертом из Оксфорда в кармане, который он всё ещё не решался вскрыть. Би — в своём кресле у камина, прямая, как всегда, но с другим лицом: мягче, будто с него сняли старую маску, под которой оказалась живая кожа. Миссис Дойл — у двери, в праздничной блузке. И Кора.

Одно кресло за столом пустовало. Никто в него не сел. Никто его не убрал.

Пембертон — с розовым шрамом на виске, прятавшимся под седой прядью, — развернул документ, откашлялся и начал читать.

Кора слушала и не слушала. Бо́льшую часть она знала — Эдмунд рассказал ей на прошлой неделе, вечером, в библиотеке. Но всё равно смотрела на лица.

Контрольный пакет «Торнвик и Ко» переходил к Мириам. Вместе с постом председателя правления — тем, за который она воевала пятнадцать лет. Но с условием: в течение года создать независимый отдел экспертизы провенанса, подотчётный не правлению, а внешним аудиторам, и полностью, с процентами, возместить ущерб трём покупателям поддельных картин. Возглавить отдел Эдмунд просил Сару Линч. Мириам слушала, сжав губы, а потом кивнула — коротко, по-деловому. Но Кора видела, как у неё дрожит подбородок. Отец наконец сказал ей «да». Пусть и через адвоката.

Виктору отец не оставлял наличных. Ни пенни на руки. Зато Пембертон уже третью неделю, через юристов и — как выяснилось — через полицию, разбирался с мистером Кинаном: часть долга признали незаконными процентами, часть погасили из семейного фонда, а сам Кинан теперь давал показания по другому делу, о вымогательстве, и, по словам Пембертона, «вряд ли в ближайшее время будет бить чьи-то автомобили». Остальное Виктор будет получать ежемесячно — скромную, но приличную сумму из доверительного фонда, пока фонд будет считать, что он её заслуживает.

— И ещё одно, — сказал Пембертон, оторвавшись от бумаги. — Личное распоряжение. Георгианская золотая табакерка с эмалью, с пастушкой на крышке. Переходит в собственность Виктора Торнвика — немедленно, не дожидаясь смерти завещателя.

Виктор поднял голову. Эдмунд смотрел на него через стол.

— Я помню тот аукцион, — сказал старик. — Ты сидел рядом и не шевелился три часа. Ты считал лоты, чтобы не уснуть. Я тогда подумал, что из тебя выйдет прекрасный аукционист. — Он помолчал. — Я ошибался во многом, Виктор. Но не в этом. Приезжай в фирму в феврале. Мириам найдёт тебе место в торговом зале. Под её присмотром, — добавил он, и Мириам фыркнула. — Ты умеешь заставить людей слушать. Это тоже талант.

Виктор ничего не ответил. Не смог.

Оливеру — фонд на образование. «На любую дисциплину, какую он выберет, — читал Пембертон, — в любом университете, включая те, где изучают историю Византийской империи, о которой мой внук, как мне сообщили, знает больше своих преподавателей». Оливер покраснел до ушей, а Виктор громко рассмеялся.

Беатрис — пожизненное право жить в Торнвике, в тех комнатах, какие она выберет. Миссис Дойл — пенсия и коттедж у ворот, «если она когда-нибудь захочет перестать управлять этим домом, в чём я сомневаюсь». Пембертону — «с благодарностью за сорок лет дружбы и одну разбитую голову» — бронзовая сова с письменного стола. Старый адвокат снял очки и долго протирал их галстуком, пока все смеялись.

А потом Пембертон дошёл до Джулиана.

В комнате стало тихо.

Джулиан Восс не получал ничего из долей в фирме и имении. Но к завещанию прилагалось письмо Эдмунда в суд Лидса, где в марте должны были рассматривать дело. Джулиан признал вину по всем пунктам на первом же заседании. Не просил о снисхождении. Не нанял адвоката — Би наняла ему адвоката сама, и он согласился, лишь когда она пригрозила, что будет защищать его лично. Прокурор просил четыре года. Эдмунд в своём письме просил суд учесть, что обвиняемый три дня давал потерпевшему лекарства, воду и читал ему Дюма. «Я был в тюрьме, — писал Эдмунд, — но с лучшим тюремщиком на свете».

Джулиан сидел теперь в следственном изоляторе под Лидсом. Би ездила к нему каждую среду и каждое воскресенье — одна, на такси, два часа в одну сторону. Она не рассказывала, о чём они говорят. Но, возвращаясь, всегда шла к себе, открывала сундук у кровати и доставала оттуда старые фотографии — пожелтевшие, с обломанными краями. Кора однажды видела одну из них: кудрявый загорелый парень на конюшне, с уздечкой в руках, смеётся, щурясь от солнца.

Доля Беатрис в имении после её смерти должна была перейти к её прямому потомку. К Джулиану. Так записал ещё их отец — тот самый, что когда-то отправил семнадцатилетнюю дочь в Уитби. «Иногда, — сказал Эдмунд Коре, когда рассказывал ей об этом, — старые дураки пишут правильные вещи, даже не понимая, что пишут».

А Би тем временем тихо, не сказав семье ни слова, купила маленький кирпичный дом на Гровнер-стрит в Скарборо. Тот, где выросла Хелен. «Чтобы ему было куда вернуться, — сказала она Коре, когда та случайно увидела документы. — Чтобы у него наконец было что-то своё. Не от Эдмунда. От меня».

— И наконец, — сказал Пембертон, перелистывая последнюю страницу, — имение Торнвик.

Кора подняла голову.

Имение, писал Эдмунд, не переходит в собственность никому из семьи. Оно передаётся в семейный траст — вместе с башней, часовней, кладбищем, пустошами до самого ручья и архивом, в котором хранятся триста лет торнвикских тайн. А хранителем траста — с правом жить в доме, распоряжаться им и открыть в старой конюшне реставрационную мастерскую — Эдмунд назначал Кору Эшворт.

«Потому что она единственная из нас, — читал Пембертон, — кто умеет видеть, что под краской. И единственная, кто, увидев, не прячет увиденное снова. Этому дому нужен кто-то, кто наконец откроет все его шкафы. Я слишком долго держал их запертыми».

Кора не сразу поняла, что все смотрят на неё.

— Я не… — начала она. — Дядя, я не могу. У меня мастерская в Йорке. Заказы. Я не…

— Ты можешь перевезти мастерскую, — сказал Эдмунд. — В конюшне сухо и светло. Я проверял. А заказов здесь, — он обвёл взглядом библиотеку, стеллажи, портреты в потускневших рамах, — хватит лет на двадцать.

— Бери, — сказала Би от камина. — Бери, дитя. Этот дом помнит всё. Пусть наконец кто-то помнит вместе с ним.

Кора посмотрела на Виктора. Он улыбался. На Мириам — та кивнула. На Оливера — тот показал ей большой палец. На миссис Дойл, снова утиравшую глаза уголком фартука.

— Хорошо, — сказала она. — Хорошо.

Вечером, когда все разъехались — Мириам в Лидс, Виктор с Оливером в Лондон, — Кора спустилась в архив.

На прошлой неделе, в библиотеке, Эдмунд наконец рассказал ей о матери. О том, как младшая из сестёр Торнвик в двадцать лет вышла замуж за бедного учителя музыки против воли отца и ушла из дома, ничего не взяв. О том, как до конца жизни отказывалась от любой помощи — гордо, упрямо, как умеют только Торнвики. О том, как в последний год, когда уже не могла работать, позволила брату только одно: анонимно оплатить лечение. И взяла с него слово, что дочь никогда об этом не узнает. «Чтобы она не чувствовала себя обязанной вам, Эдмунд. Чтобы она была свободной». Он держал слово десять лет. Даже когда Кора кричала на него в библиотеке. Даже когда она уехала ночью.

«Твоя мать знала, что делает». Кора наконец поняла, что он имел в виду.

Архив занимал три комнаты в подвале восточного крыла — сухие, прохладные, с металлическими стеллажами и запахом старой бумаги, ванильным и кислым одновременно. Кора ходила между полками, касаясь корешков гроссбухов, — восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый. Всё, что Джулиан успел описать, лежало аккуратными стопками с ярлыками, подписанными его мелким ровным почерком. Она провела пальцем по одному из ярлыков и почувствовала, как щемит в горле.

Она наугад взяла один из поздних гроссбухов — хозяйственную книгу имения, кожаную, с мраморным обрезом, 1987–1999. Раскрыла. Расходы на крышу. На лошадей. На уголь. На жалованье миссис Дойл, тогда ещё молодой. Почерк её деда — тяжёлый, прямой, без наклона.

А на последней странице каждого года, в самом низу, отдельной строкой — одна и та же запись:

«Содержание седьмого наследника. Ежегодно. Банк "Моррисон и сыновья", Эдинбург».

И сумма. Немалая.

Кора перелистнула к следующему году. Та же строка. И ещё. И ещё. Дед умер в девяносто восьмом — и с девяносто девятого запись продолжалась уже другой рукой. Острой, высокой, наклонённой влево, будто каждая буква шла против ветра.

Кора сняла с полки следующий гроссбух. И следующий. Двухтысячные. Двадцатые. Та же строка, год за годом. Тот же банк. Та же рука.

Последняя запись стояла в книге за минувший год. Датированная первым декабря. За три недели до ужина, на который Эдмунд собрал шестерых наследников. «Всех. Лично».

Шестерых.

Кора сидела на холодном полу архива с раскрытым гроссбухом на коленях. За узким окошком под потолком медленно падал снег — тихий, мягкий, январский. Где-то наверху, в башне, светилось единственное окно: Эдмунд снова поднялся в свой кабинет, хотя врачи запретили.

«Не дай им убедить тебя, что я ушёл сам», — сказал он ей в тот первый вечер.

Теперь она знала: в этом доме никто никогда не уходит сам. И никто никогда не уходит совсем.

Она закрыла гроссбух, прижала его к груди и поднялась.

Шестьдесят две ступени. Она будет считать их, как всегда.

А наверху у неё будет один вопрос.