Вечер премьеры

Первая суббота марта выдалась ясной и холодной. С утра над устьем стоял прозрачный воздух, в котором каждая труба, каждая чайка, каждая бочка у причала казались вырезанными из жести. На набережной у Дома «Эстюэр» уже с девяти развешивали флаги, а рабочие в оранжевых жилетах выносили на улицу последние коробки. Над парадным входом висел огромный баннер: «МУЗЕЙ КИНО ДЕЛЬКУРОВ. ЦВЕТ, КОТОРЫЙ НЕ ЛГАЛ».

Люсьен пришёл в восемь, с рюкзаком, в котором лежала жестяная банка. Его провели в проекционную: небольшую комнату на верхнем ярусе зала, с новеньким шестнадцатимиллиметровым проектором на металлической стойке, окошком в зал и свежим запахом краски. Здесь всё было готово: лампы проверены, ремни смазаны, катушки обезжирены. Он мог бы заряжать с закрытыми глазами.

За спиной, у двери, возник Рене Годен.

— Месье Вайян.

— Доброе утро.

— Месье Делькур просил проверить плёнку до церемонии.

Люсьен достал банку и протянул ему. Годен взял её двумя руками, в перчатках, открыл крышку, заглянул внутрь. Долго стоял неподвижно, разглядывая плотную катушку, потом поднял её на свет и повёл пальцем вдоль края, по зелёному, глубокому, морскому цвету. Люсьен следил за его лицом. Оно ничего не выражало.

— Двадцать три минуты, — сказал Годен.

— Простите?

— Метраж. Вы говорили месье Делькуру, что плёнка идёт одиннадцать. Здесь вдвое больше.

Люсьен не ответил. Он стоял, не двигаясь, и ждал.

Годен смотрел на плёнку ещё несколько секунд. Потом, не поднимая глаз, очень тихо произнёс:

— Я ничего не слышал. Я только проверил состояние.

Он закрыл банку, аккуратно положил на стол рядом с проектором и вышел. Люсьен долго не мог пошевелиться. Затем медленно выдохнул, взял катушку и начал заряжать.

К четырём часам зал наполнился. Люсьен смотрел через окошко проекционной, как заполняются ряды: мэр в чёрном пальто, префект с женой, директор музея из соседнего города, чиновники, журналисты с камерами. Он увидел Арлетт Бувье, осунувшуюся, виноватую, в строгом сером костюме. Увидел Мартину Ланьо, коренастую женщину с короткой стрижкой, которая устроилась в третьем ряду с оператором и блокнотом. Увидел мэтра Сореля с портфелем на коленях.

В середине второго ряда, в инвалидной коляске, закутанная в красную шаль, сидела Мари-Анж Лакруа. Рядом с ней, поджав губы, как человек, который изо всех сил старается не вздрогнуть, сидела Ноэми. Она подняла голову, нашла взглядом окно проекционной и едва заметно кивнула.

А в самом конце зала, в последнем ряду, у стены, в тёмном пальто и чёрном платке, сидела маленькая старая женщина с прямой спиной. Рядом с ней, на соседнем кресле, лежала трость. Он узнал бы эту посадку в любой толпе.

Они обе пришли. Обе, не сговариваясь.

В четыре двадцать на сцену вышел Этьен Делькур. В тёмном костюме, с тростью, с белыми, зачёсанными назад волосами, он выглядел как патриарх, вышедший к своему народу. В зале зааплодировали. Он поднял руку, остановил аплодисменты и заговорил своим мягким, чуть растянутым голосом.

— Дамы и господа. Дорогие друзья. Сегодня исполняется мечта моего отца и моего брата. Сегодня наш город получает музей, который расскажет миру о том, как в Сен-Вереле родилось цветное кино.

Он говорил долго и красиво. О Гастоне, о Поле, о студии, о запахе горячей пыли в павильонах. Люсьен слушал, и у него в горле стоял комок. Старик не лгал в каждом слове: он действительно любил то, о чём говорил. Это и было самое страшное.

— Но для меня сегодняшний день особенный, — продолжал Этьен, — потому что мы нашли то, что считали потерянным. Свадебную плёнку моего брата. Единственное изображение Изабель, которое дошло до нас. Она станет сердцем нашего музея. Прошу вас, посмотрите вместе со мной.

Он слегка поклонился и сошёл со сцены. Свет в зале погас.

Люсьен положил руку на выключатель проектора. Рука не дрожала. Он нажал.

Луч прорезал тёмный зал, и на огромном белом экране вспыхнуло изображение. Церковные ступени. Толпа. Шляпки. Рис. Невеста, смеющаяся через плечо. Зал затаил дыхание. Невеста обернулась, и в тишине, в первом ряду, кто-то негромко ахнул.

Дальше шло так, как они придумали с Тео. На экран, под кадр, чёрными чёткими буквами, одно за другим выходили субтитры: сначала описание сцены, потом строки, прочитанные по губам. Поначалу гости видели то, что ожидали: свадьбу, праздник, счастье. Потом пожилой мужчина в очках с толстой оправой повернулся к камере. Поднял руку. Открыл рот.

«Меня зовут Огюст Перрен. Я лаборант студии „Эстюэр“».

Зал замер. Никто не шевелился.

Люсьен стоял у окошка, не сводя глаз с зала. Он видел профиль Этьена в первом ряду: спокойный, чуть склонённый, как у человека, который с интересом смотрит знакомый фильм. Через несколько секунд старик слегка подался вперёд. Его рука на набалдашнике трости напряглась.

«Четырнадцатого марта тысяча девятьсот пятьдесят второго года, в два часа дня, я стоял у двери кабинета директора и видел, как месье Гастон Делькур и нотариус Вассер положили на стол бумагу…»

В зале зашуршали. Кто-то зашептал. Этьен медленно повернул голову назад, к последним рядам, к входу, где у стены стоял Годен. Люсьен увидел, как их взгляды встретились. Старик едва заметно кивнул. Один раз. Резко.

Годен отделился от стены и бесшумно вышел из зала.

Люсьен почувствовал, как сжалось что-то под рёбрами. Он понимал, что произойдёт дальше. Слишком хорошо знал, как работают люди, привыкшие решать проблемы огнём. «Если плёнку нельзя остановить, нужно уничтожить то, что осталось». Нитратный склад музея, коллекция Фонда, музейный архив, подвал, где хранились последние ленты студии. В суматохе, под сигнал тревоги, никто не станет смотреть.

Он глянул на проектор. Катушка шла ровно, лента тянулась без скольжения, звук мотора ритмично пульсировал. Тринадцать минут до конца. Он мог бы остаться. Мог бы не вставать. Но если он останется, подвал загорится.

— Прости, Элиана, — шепнул он. И выбежал из проекционной.

Лестница, коридор, служебные двери. Он бежал, не оглядываясь, перепрыгивая через ступени. Внизу, в подвале, где располагалось хранилище музея, горел дежурный свет. Тяжёлые стальные двери были распахнуты настежь, и изнутри доносился запах, от которого у него остановилось сердце: резкий, сладковатый, химический. Растворитель.

Он вбежал.

Хранилище оказалось длинным, сводчатым, уставленным стеллажами с банками. На полу, посередине, стояла канистра, опрокинутая набок, из которой по бетону медленно расползалась блестящая лужа. А возле стеллажа, спиной к двери, стоял Рене Годен. Серый плащ, перчатки, прямая спина. В правой руке он держал зажигалку.

Горел маленький огонёк.

— Месье Годен, — сказал Люсьен, и голос прозвучал неожиданно ровно.

Тот не обернулся.

— Вы уже один раз открыли засов, — продолжал Люсьен. — В семьдесят девятом. Вы вернули его, когда всё горело. Вы тогда были мальчишкой. Вам было двадцать лет.

Годен стоял неподвижно. Пламя дрожало в его пальцах, отбрасывая на стеллаж длинную тень.

— Откуда вы знаете?

— Мне рассказала женщина, которая стояла у калитки. Она видела, как вы сорвались с места. Видела, как вы пытались открыть дверь.

Долгая тишина. Люсьен слышал, как где-то над ними, в зале, приглушённо звучит музыка: Тео придумал, чтобы в нужные моменты тихо играло фортепиано.

— Она жива? — спросил Годен глухо.

— Она в зале. Сидит в последнем ряду. Она хочет, чтобы Этьен увидел её.

Годен закрыл глаза. Он простоял так почти минуту. Потом пальцы его медленно разжались, зажигалка щёлкнула, огонёк погас. Он опустил руку, стянул с неё перчатку и положил себе на ладонь. Рука была старая, морщинистая, чужая.

— Я сорок семь лет жду, когда кто-нибудь придёт и спросит, — сказал он. — Никто не пришёл.

Он обернулся. Лицо его было серым, и по щекам, как у всякого человека, которому вдруг разрешили плакать, текли слёзы. Он вынул из кармана плаща телефон, старый, потёртый, и протянул Люсьену.

— Там всё. Сообщения. Распоряжения за последние три года. Фотографии. Девочку в ту ночь вёл я. Я шёл за ней по приказу. Должен был напугать, прижать к обрыву. Но она увидела меня в зеркале и нажала на газ. Не справилась с поворотом. Я только хотел остановить её. Не убивать. — Он остановился, словно собственные слова обожгли ему язык. — Это неважно. Я шёл за ней. Это достаточно.

Люсьен взял телефон. Рука его дрожала.

— Фотографию мне прислали вы.

— Я, — просто ответил Годен. — Я не знал, как сказать иначе.

Он опустился на колени среди разлитой лужи, закрыл лицо руками. И Люсьен впервые за всё время увидел в нём не тень, не тёмный силуэт у фонаря, а старого, сломанного человека.

Через пять минут в хранилище вошли двое жандармов, вызванных Люсьеном по дороге. Годен поднялся сам, протянул руки.

— Прошу вас, — сказал он. — Я готов.

Люсьен вернулся в зал, когда на экране шли последние кадры. Он не пошёл в проекционную: остановился на пороге, у открытой двери, чтобы видеть всё сразу. Тёмный зал, затаившие дыхание ряды, белый прямоугольник экрана. На экране сидел у окна молодой человек с растрёпанными волосами и тёмными насмешливыми глазами. Он держал в руке свёрнутую бумагу, смотрел в камеру и говорил. Субтитры шли под ним, спокойные, ровные, чёрные.

«Если со мной что-то случится, не плачь. Просто включи свет».

Лента кончилась. Белый свет пустого экрана на миг залил зал. А потом в темноте, возле стены, кто-то встал и нажал выключатель.

Зал вспыхнул яркими люстрами. Люди заморгали, закрывая глаза ладонями. В первом ряду поднялся Этьен Делькур. Он стоял, опираясь на трость, и лицо его было таким, каким Люсьен ещё не видел: белым, ничего не выражающим, потерянным.

— Кто… — произнёс он. — Кто это сделал?

И тогда в самом конце зала, у стены, поднялась маленькая старая женщина в тёмном пальто и чёрном платке. Она прошла по проходу, не торопясь, постукивая тростью. Остановилась в двух шагах от старика. Подняла голову.

— Здравствуйте, Этьен, — сказала Изабель.

Старик посмотрел на неё долго. Потом губы его дрогнули, он повторил, не голосом, а дыханием, как человек, увидевший мёртвую:

— Изабель.

В зале стояла такая тишина, что слышно было, как на улице за стенами кричит чайка. Мартина Ланьо поднялась со своего места, оператор поднял камеру. Мари-Анж Лакруа, в красной шали, сидела в кресле, прямая, как королева, и смотрела на обвиняемого. Ноэми держала её за руку.

Люсьен стоял у двери, чувствуя, как в груди медленно, как тяжёлая вода, расходится то, что копилось три года. Он поймал взгляд Изабель и увидел, как она едва заметно улыбнулась ему одними глазами.

— Я ждала вас сорок семь лет, — произнесла она негромко, но все услышали. — Теперь вы выслушаете меня.