Благотворитель

Книга называлась «Эстюэр: сто лет света». Она лежала в местном архиве на самой почётной полке, в глянцевой суперобложке, с золотым тиснением и фотографией на корешке: молодой человек в светлом пальто стоит у входа в павильон, а за его спиной висит вывеска со знакомым названием. Издал её Фонд Делькур к столетию студии, и на форзаце значилось: «Дар городу от Этьена Делькура».

— Я нашла её утром, — сказала Ноэми. — Здесь есть глава про шестьдесят шестой год.

Они сидели в читальном зале Синематеки, в дальнем углу, под лампой с зелёным абажуром. День клонился к вечеру, и за высокими окнами тянулся тот ровный свинцовый свет, который в Сен-Вереле заменяет всё остальное. Ноэми раскрыла книгу на закладке и развернула её к Люсьену.

Он читал медленно. Текст был написан хорошим, уверенным языком людей, которым всю жизнь рассказывали, что они делают историю. Гастон Делькур, основатель «Эстюэра», изобрёл в пятьдесят втором году цветной процесс «Эстюэр-колор», который сделал студию знаменитой на всю Францию. Его старший сын Поль, тридцати двух лет, «одарённый, мечтательный, любимый всеми», в мае шестьдесят шестого женился на Изабель Верне, швее студийного костюмерного цеха. Брачная церемония прошла в церкви Сен-Верель, пир в студийном дворе, «и весь город ещё долго вспоминал эту свадьбу». Приложена была фотография: чёрно-белая, нечёткая, на ней жених с растрёпанными волосами смотрел на кого-то, кого не было в кадре, и улыбался так, словно ему только что разрешили жить.

Люсьен не сразу заметил, что невесту на снимке видно только сбоку, наполовину закрытую плечом гостя. Узнать её по этому снимку было нельзя. Но он узнавал. Он узнавал изгиб шеи.

— Читайте дальше, — тихо сказала Ноэми.

Следующие страницы описывали «трагедию семьи». В семьдесят девятом году Поль Делькур погиб при пожаре в нитратном хранилище студии: короткое замыкание, плёнка вспыхнула мгновенно, он бросился спасать негативы и не успел выйти. «Студия потеряла не только наследника, но и душу», писал автор. Две страницы были посвящены тому, как Этьен, младший брат, вынужден был взять на себя дело отца. А потом, в самом конце главы, мелким абзацем, который легко пропустить:

«Вдова Поля, Изабель, не смогла пережить утрату. В феврале восемьдесят первого года её нашли на берегу устья Орели. Годовалая дочь, остававшаяся на попечении родственников, больше не появлялась в жизни семьи Делькур, и о её судьбе в дальнейшем ничего не известно».

Он перечитал абзац три раза. Потом положил ладонь на страницу, словно хотел её прижать, чтобы строчки не разбежались.

Годовалая дочь. Восемьдесят первый год, февраль. Элиана родилась в марте восьмидесятого, и он знал это число так, как знают номер собственного телефона. Ей было одиннадцать месяцев. Почти ровно год. Тётка Одиль, которая вырастила её, и никакой матери: «умерла, когда мне не было и года».

— Люсьен?

— Мне нужно… — Он остановился. — Мне нужно посмотреть на дату рождения. Я хочу кое-что проверить.

— Вам нужно присесть, — сказала Ноэми и, хотя он уже сидел, добавила: — Вам нужно выпить чаю.

Он не стал спорить. Ноэми ушла, и по её шагам, быстрым и лёгким, он понял, что она делает это не только из вежливости: ей самой нужно было несколько минут побыть одной. Он остался с книгой. Фотография невесты смотрела на него со страницы чёрно-белым пятном, и он вдруг ощутил с ледяной ясностью: если эта женщина была матерью Элианы, значит, он три года жил с человеком, не зная и половины его истории. Хуже того: значит, Элиана знала. Знала и не рассказала.

Чай был горячий и сладкий. Ноэми молча подвинула чашку и села напротив.

— Я хочу поговорить с Делькуром, — сказал Люсьен. — Не про плёнку, нет. Я не стану её показывать. Но мне нужно услышать, что он скажет.

— Это опасно?

— Не знаю. Он наш благотворитель. Он платит за лабораторию. Если я пойду к нему с вопросами, я рискую всем.

— Вы всё равно пойдёте.

— Да, — сказал он. — Пойду.

Фонд Делькур занимал левое крыло бывшей студии «Эстюэр»: длинное здание из красного кирпича на берегу устья, с высокими окнами и вывеской, которую недавно обновили. Здание отреставрировали к открытию музея, и в парадном крыле уже пахло краской, свежим деревом и деньгами. Правая часть, с задним двором и хранилищем, стояла забитая досками, за забором, на котором висела табличка о предстоящем сносе.

Люсьена провели наверх, в кабинет с окном на воду. Этьен Делькур поднялся из кресла, когда он вошёл, и на мгновение Люсьену показалось, что он увидел очень старого, очень усталого, очень хорошего человека. Высокий, сутулый, с белыми волосами, зачёсанными назад, в тёмном костюме, с тростью, на серебряном набалдашнике которой выступала крошечная резная фигурка: катушка с лентой. Запонки у него были в виде кадров с перфорацией.

— Мой мальчик, — сказал он. — Люсьен. Какая радость. Мне так редко удаётся поговорить с человеком, который по-настоящему любит наше дело.

Он говорил мягко, чуть растягивая гласные, и в его речи не было ни единой фальшивой ноты. Он усадил гостя в кожаное кресло, велел принести кофе, расспросил о лаборатории, о здоровье, о том, как идёт реставрация хроники сорок пятого года. Люсьен отвечал и ловил себя на том, что ему хочется верить этому человеку. Так хочется верить тому, кто платит за твою работу.

— Я хотел спросить вас об одной вещи, — сказал он, когда первая вежливость была исчерпана. — Об истории студии. Я читал книгу, которую вы издали. Там есть глава про шестьдесят шестой год. Про свадьбу вашего брата.

Старик слегка наклонил голову.

— Бедный Поль, — произнёс он негромко. — Да. Прекрасный был день. И ужасное лето семьдесят девятого. Вы знаете, Люсьен, мне до сих пор снится запах той плёнки.

— Свадьбу, наверное, снимали?

— Снимали. Арман Фабре, наш оператор, тогда ещё молодой. Всю свадьбу, от церкви до танцев. Но, увы, я не видел этого фильма уже много лет. Говорили, что он потерялся при переездах. Или сгорел, как всё остальное.

— Жаль.

— Очень жаль. — Этьен посмотрел на него добрыми, чуть влажными глазами. — Это единственное изображение Изабель, которое, возможно, существовало. Она была удивительная женщина. Тихая, упрямая, смешливая. Мой брат обожал её.

— Что с ней случилось? — спросил Люсьен. — В книге сказано только, что она не пережила утраты.

Лицо Этьена едва заметно изменилось. Не дрогнуло, нет, он был слишком опытен для этого. Просто на секунду застыло, как кадр, в котором забыли включить звук.

— Горе, — сказал он. — Горе, мой мальчик, бывает сильнее воды. Мы искали её три дня. Я сам ходил по берегу. Потом нашли.

— И дочь?

— Дочь…

Он потянулся к чашке и очень аккуратно поставил её на блюдце.

— Девочку забрали родные Изабель. Я пытался её найти, поверьте. Я нанимал людей, писал письма. Много лет. Но они словно растворились. Я до сих пор не знаю, жива ли она. Вам, наверное, кажется странным, что я так говорю. Но у меня никого нет. Ни сына, ни дочери. Брат, оставивший после себя ребёнка, которого я не смог найти, это самая большая боль моей жизни.

Он говорил, и в его голосе звучало что-то настолько искреннее, что у Люсьена на секунду дрогнуло убеждение, будто все его подозрения основаны на пустом совпадении. Но глаза, отметил он про себя, слишком внимательно следили за его лицом. Так не смотрят на человека, которому изливают душу. Так смотрят на человека, который, возможно, знает больше, чем должен.

— Мне очень жаль, — сказал Люсьен.

— Благодарю. А вы… почему вы спрашиваете?

Заготовленную ложь он произнёс так, как произносят текст по роли.

— Мы нашли в архиве несколько любительских плёнок. Я подумал: вдруг среди них свадьба. Но нет, там ничего. Просто хронику с корабельных верфей.

— Верфи, — мягко повторил Этьен. — Да. Верфи. Конечно.

На мгновение между ними повисла тишина. Из-за окна доносился гудок парома.

— Если вы всё-таки что-нибудь найдёте, — сказал старик, — вы ведь скажете мне первому? Для семьи это было бы сокровище. Музей откроется в первую субботу марта, и мне бы хотелось, чтобы эта плёнка, если она существует, стала его сердцем.

— Разумеется, — ответил Люсьен.

Он встал, пожал сухую, лёгкую, как бумага, руку и пошёл к двери. На пороге Этьен окликнул его:

— Люсьен. Я слышал о вашей утрате. Три года назад. Прошу простить, что не сказал раньше. Хорошая была женщина?

— Лучшая, — сказал Люсьен.

— Да, — задумчиво повторил Этьен. — Лучшие уходят первыми. Это неправильно.

Он улыбнулся, и улыбка осталась на лице, когда дверь закрылась.

В коридоре было сумрачно, лампы горели через одну. Люсьен шёл к лестнице, чувствуя спиной взгляд. У окна стоял высокий человек в сером плаще, с газетой в руках. Он не читал её. Он смотрел на Люсьена поверх страницы, вежливо, терпеливо, как смотрят на того, кого давно ждали.

— Месье Вайян, — сказал он. — Позвольте вас проводить.

Голос у него был ровный, без выражения. Лицо морщинистое, но без возраста, с серыми глазами, в которых не было ни тепла, ни злости, только внимательность. Руки в тёмных кожаных перчатках. Люсьен вспомнил тёмную машину у причала, высокую фигуру под фонарём.

— Я найду выход сам.

— Это недолго. Рене Годен, безопасность Фонда. — Он аккуратно сложил газету, придержал перед Люсьеном дверь на лестницу и пошёл рядом, на полшага позади, как конвойный или лакей. — Вы часто работаете допоздна, месье Вайян. Я вижу свет в вашем окне. Хочу, чтобы вы знали: ночью набережная небезопасна. Я попросил своих людей обходить её чаще.

— Благодарю.

— Не за что. Это моя работа. Беречь то, что принадлежит Фонду.

Он произнёс это спокойно, без нажима, и всё-таки Люсьен услышал в этих словах нечто, от чего по спине пробежал холодок. «То, что принадлежит Фонду». Не «вас». Не «здание». А именно «то».

У дверей Годен остановился и протянул ему руку. Люсьен пожал её, затянутую в чёрную кожу, и ощутил, как сильны и холодны пальцы под перчаткой.

— Доброй ночи, — сказал Годен. — Берегите себя.

Люсьен вышел на крыльцо. Над устьем висела густая синяя мгла, ветер нёс запах йода и мазута. В кармане лежал блокнот, где он записал единственное, что успел: «Родные Изабель. Одиль?» Он не знал ещё, почему его рука вывела именно это имя. Но она вывела, и он вдруг понял, что давно хочет поехать в дом, о котором три года боялся даже вспоминать.

Он обернулся. Окно кабинета на втором этаже светилось, и в нём, неподвижный, как портрет, стоял Этьен Делькур, глядя ему вслед.