Ярмарка урожая

Ежегодная ярмарка урожая в Ривендейле проходила на городской площади в последнюю субботу сентября столько лет, сколько Нора себя помнила, — с теми же тыквенными пирогами от миссис Финч, той же живой музыкой местной группы, играющей одни и те же три десятка знакомых мелодий из года в год, и тем же неизменным ощущением, что весь город на один день превращается в единую большую семью, вне зависимости от того, кто с кем в ссоре на данный момент.

Нора не планировала идти. После вчерашнего разговора с Беном — вернее, ссоры, хотя ни один из них не произнёс этого слова вслух, — у неё не было настроения для тыквенных пирогов и живой музыки. Но Мэй, не принимающая отказов даже в лучшие времена, буквально силой вытащила её из мотеля, напомнив, что благотворительный сбор на восстановление городской библиотеки — дело, ради которого стоит хотя бы на день отложить личные драмы.

— К тому же, — добавила Мэй с той многозначительностью, которая давно перестала быть тонким намёком, — Бен тоже будет стоять за прилавком. Соседним с нашим, если быть точной. Я договорилась заранее, задолго до вашей вчерашней ссоры, так что не смотри на меня так.

Прилавки действительно стояли рядом — с одной стороны школьный стенд с домашней выпечкой в пользу библиотеки, с другой Бен, помогающий с продажей дров и садового инвентаря по сниженным ценам, часть выручки от которого тоже шла на благотворительность. Весь первый час оба старательно избегали смотреть друг на друга дольше необходимого, обмениваясь исключительно вежливыми, деловыми фразами о ценах на дрова и выпечку.

Переломный момент случился, когда у прилавка библиотеки закончилась сдача, а очередь покупателей выпечки начала нервно поглядывать на часы, и Нора, не подумав, крикнула через два прилавка:

— Бен, у тебя не найдётся мелочи разменять двадцатку?

Он подошёл — впервые за день оказавшись достаточно близко, чтобы разговор перестал быть публичным, — и, разменивая купюру, тихо произнёс, не поднимая глаз:

— Я не хотел вчера уходить так резко.

— Я тоже наговорила лишнего, — призналась Нора так же тихо, пока покупатели у прилавка увлечённо обсуждали, брать ли яблочный пирог или тыквенный, не обращая на них внимания.

— Просто, — Бен наконец поднял на неё взгляд, — мысль о том, что магазин твоего отца превратится в очередную безликую кофейню, а ты уедешь снова, даже не попытавшись понять, чего хочешь на самом деле, — это… это задело меня сильнее, чем следовало бы для человека, который знает тебя всего неделю после десяти лет молчания.

— Ты знаешь меня не неделю, — тихо возразила Нора. — Ты знаешь меня всю жизнь. Просто с перерывом.

Он слабо улыбнулся этому определению, и часть напряжения между ними наконец начала спадать.

Позже, когда наплыв покупателей схлынул и оба смогли ненадолго отойти от прилавков, они устроились на скамейке у фонтана в центре площади, откуда открывался вид на всю ярмарку — детей, гоняющихся друг за другом между рядами тыкв, стариков, обсуждающих урожай этого года, музыкантов, настраивающих инструменты перед вечерним концертом.

— Знаешь, — сказала Нора, глядя на эту картину, — я забыла, каково это. Не какой-то абстрактный «маленький город», а вот это конкретное ощущение, что все друг друга знают, что кто-то обязательно заметит, если тебе грустно, и принесёт лишний кусок пирога без единого вопроса.

— Это и есть Ривендейл, — сказал Бен просто. — Со всеми его сплетнями и излишним любопытством, да. Но и с этим тоже.

— Я не говорила Эверетту «да», — сказала она вдруг, поворачиваясь к нему. — Я взяла время подумать, потому что мне правда нужно было подумать, а не потому что уже решила продать. Прости, что вчера это прозвучало иначе.

Бен кивнул, обдумывая её слова.

— А о чём именно ты думаешь? — спросил он осторожно.

— О том, — сказала Нора медленно, будто впервые произнося эту мысль вслух даже для самой себя, — что, может быть, вопрос не в том, продавать здание или нет. А в том, готова ли я представить свою жизнь здесь, а не только гостевой визит на две недели, растянувшийся на куда более долгий срок, чем я планировала.

Она сама удивилась тому, насколько честным получился этот ответ, но, взглянув на лицо Бена — не торжествующее, не требовательное, а просто открытое, ждущее, — поняла, что произнести это вслух оказалось куда легче, чем она предполагала все эти годы избегания подобных разговоров.

— Что бы ты ни решила, — сказал Бен наконец, беря её за руку прямо там, на скамейке, у всех на виду, не заботясь больше о том, что об этом подумает половина города, — я хотел бы быть частью этого решения, а не просто ждать его результата с другой стороны улицы, как ждал десять лет.

Где-то позади них заиграла музыка — та самая старая, знакомая мелодия, под которую весь Ривендейл танцевал на этой площади из года в год, — и Нора, глядя на золотые клёны вокруг площади, впервые за долгое время подумала, что, возможно, это осень, ради которой действительно стоило вернуться.

Остаток дня прошёл в той особой, лёгкой суете, которую создаёт удачно проведённая ярмарка: Мэй объявила со сцены итоговую сумму сбора для библиотеки — вдвое больше, чем в прошлом году, — под общие аплодисменты, дети гонялись за упавшими из тыквенной башни оранжевыми шарами, а миссис Финч, как обычно, осталась недовольна тем, что её яблочный пирог разошёлся быстрее тыквенного, хотя оба были распроданы подчистую ещё до обеда.

Бен и Нора, закончив со своими прилавками, остались помогать сворачивать столы и палатки — простая, будничная работа, которая, как ни странно, сблизила их сильнее любого романтического жеста: таскать вместе тяжёлые скамьи, спорить о том, как правильно сложить брезентовый навес, смеяться над неудачной попыткой Кэла удержать сразу три коробки с оставшейся выпечкой.

— Знаешь, что я заметил? — сказал Бен, когда они наконец присели передохнуть на краю опустевшей площади, наблюдая, как последние гости расходятся по домам в сгущающихся сумерках. — За все эти годы я приходил на эту ярмарку регулярно. Помогал, сворачивал палатки, покупал слишком много пирогов. Но ни разу не чувствовал себя настолько на своём месте, как сегодня.

— Потому что рядом кто-то был? — спросила Нора с лёгкой улыбкой.

— Потому что рядом была ты, — поправил он прямо, без всякого смущения, которое, казалось, окончательно оставило его после сегодняшнего разговора у фонтана.

Она не нашлась, что ответить сразу, просто прислонилась к его плечу, наблюдая, как последние отблески заката окрашивают клёны на площади в тот самый глубокий, тягучий оттенок золота, который её отец всегда называл «единственной причиной остаться» — и который теперь, кажется, обрёл для неё куда более конкретный, куда более человеческий смысл, чем просто цвет осенней листвы.

— Мне нужно позвонить в город, — сказала она вдруг, когда они уже собирались расходиться. — Не насчёт продажи здания. Насчёт работы. Думаю, пришло время честно поговорить с начальником о том, чего я хочу дальше, вместо того чтобы просто плыть по течению, как я делала все эти годы.

— Хочешь, чтобы я был рядом, когда будешь звонить? — спросил Бен осторожно, явно стараясь не давить, но и не скрывая, насколько ему хотелось бы услышать положительный ответ.

— Нет, — сказала она мягко, — этот звонок мне нужно сделать самой. Но, — она улыбнулась, беря его за руку ещё раз перед тем как разойтись по домам, — было бы неплохо, если бы ты оказался рядом сразу после.