Цена молчания

Феш не выдумывал слухи сам — это была не его роль, и он знал это слишком хорошо, чтобы взять на себя работу, требовавшую куда более искусного пера, чем его собственное, — но он передал Ольдеку именно те сведения, из которых слух впоследствии сложился: даты тайных встреч Изадин с архивариусом Лансом, задокументированные ещё в бытность её секретарём под чужим именем; имена людей, которых она использовала для доступа к архивам; всё то, что, будучи изложено человеком со злым умыслом, легко превращалось из истории о поиске справедливости в историю о расчётливом, многолетнем заговоре.

Он сделал это не с лёгким сердцем. Каждую ночь после встречи с Ольдеком он спал хуже, чем спал в первые недели после падения Драум, когда ждал ареста за собственную причастность к её делам, — потому что тогда его мучил страх, а теперь его мучило нечто более тяжёлое и менее знакомое: совесть, которую он старательно не давал себе развивать все годы службы у Канцлера, впервые заговорившая в полный голос.

— Ты выглядишь так, будто не спал неделю, — заметил его коллега по Канцелярии за завтраком в общей столовой, и Феш поймал себя на том, что едва не рассказал ему всё, только чтобы облегчить тяжесть, которую больше не мог нести молча.

Он не рассказал. Вместо этого он вернулся к своему столу и, вместо очередного донесения Ольдеку, составил и тут же уничтожил три черновика письма к Изадин Вейн — письма, в котором признавался бы во всём: в старой службе Драум, в новом шантаже, в собственной трусости, — и каждый раз останавливался на середине, не в силах довести дело до конца, потому что знал: признание означало бы не только его собственный крах, но и разоблачение того единственного, что удерживало его от полного отчаяния — веры, что он ещё может выбрать иначе, прежде чем станет слишком поздно.

В тот же день он получил от Ольдека новую записку, куда более настойчивую, чем прежние: «Дому не терпится узнать о ходе расследования против кандидата Касселя. Также интересуют подробности о переписке госпожи Вейн с архивариусом Лансом — полностью, не частично. Ждём ответа к концу недели».

Феш смотрел на эти строки долго, чувствуя, как земля под его тщательно выстроенной осторожностью окончательно уходит из-под ног: требование о «расследовании против Касселя» означало, что неведомый ему «дом» интересуется не только Вейн и Рейном, но и другими фигурами в Совете — а значит, игра, в которую его втянули, была куда масштабнее, чем он предполагал вначале, и остановить её в одиночку он уже не мог, даже если бы очень захотел.