Первая трещина

Ответ, который получил Феш неделю спустя, пришёл не письмом, а человеком — невзрачным торговцем тканями, назвавшимся Хансом Ольдеком, чья лавка на Портовой улице, как быстро выяснил перепуганный клерк, существовала едва ли месяц и обслуживала на удивление мало настоящих покупателей.

— Дом, которому я служу, не просит многого, — сказал Ольдек, когда они встретились в задней комнате той же таверны, где Феш неделю назад составлял свой злополучный ответ. — Только сведения. Настроения в Совете. Кто с кем союзничает в вопросе избрания нового Канцлера. И — это особенно интересует моего господина — подробности о готовящемся союзе Дома Вейн и Дома Рейн.

— Зачем моему нанимателю дело до чужой свадьбы? — спросил Феш, хотя часть его уже понимала ответ прежде, чем услышала его вслух.

— Потому что объединённый голос Вейн-Рейн станет самым весомым в Совете, — ответил Ольдек с той же ровной вежливостью, с какой обсуждают цену на сукно. — А мой господин предпочёл бы, чтобы Селенхарт оставался разделённым, а не сплочённым вокруг госпожи Вейн — особенно госпожи Вейн, которая уже однажды разрушила соглашение, невыгодное для моего господина.

Феш молчал долго, чувствуя, как слова торговца складываются в единую, пугающе логичную картину: сделка с Вирейном, которую отец Изадин когда-то пытался остановить и за это поплатился жизнью, не была единственным интересом иностранных дворов в Селенхарте — она была лишь одной из нескольких, и падение Драум не закрыло остальные, а лишь заставило их временно затаиться.

— Что будет, если я откажусь? — спросил он наконец, хотя уже знал ответ, знал его с того самого дня, когда Совет, не найдя прямых доказательств его вины, оставил его на службе, но не в безопасности.

— Тогда мой господин, к своему сожалению, будет вынужден напомнить Совету о некоторых выплатах, которые вы получали три года назад через определённый канал, — сказал Ольдек мягко, без всякой угрозы в голосе, что делало угрозу лишь более отчётливой. — Расследование против бывшей Канцлер Драум было тщательным, господин Феш. Но не безупречным. Нашёлся бы способ восполнить его пробелы, если бы это оказалось необходимо.

Феш вышел из таверны той ночью человеком, окончательно загнанным в угол собственным прошлым, — и, идя пустыми улицами Портового квартала в сторону своей съёмной комнаты, поймал себя на мысли, поразившей его собственной неожиданностью: впервые за девять месяцев он думал не о том, как защитить себя, а о том, узнает ли Изадин Вейн, если он всё же передаст требуемые сведения, — и о том, простит ли она его во второй раз, если однажды узнает, что он снова выбрал молчание вместо честности.

Он не ответил Ольдеку в тот вечер ни согласием, ни отказом, сославшись на необходимость времени, чтобы «собрать сведения должным образом» — единственная отсрочка, которую сумел выторговать себе человек, чья единственная оставшаяся власть заключалась в умении казаться более полезным живым и колеблющимся, чем мёртвым или разоблачённым.