Мира пропадает

Весть пришла на рассвете — мальчишка-посыльный из Ткацкого квартала, запыхавшийся, с лицом бледнее обычного, постучал в дверь съёмной комнаты Изадин прежде, чем город толком проснулся, и, не дожидаясь приглашения, выпалил: мастерская Кесс разгромлена, а хозяйки нигде нет.

Изадин бежала через полгорода, не заботясь о том, насколько неуместно это выглядит для скромной компаньонки, и застала мастерскую именно такой, какой её описал мальчишка: перевёрнутые полки, разбросанные по полу отрезы сукна, дверь, сорванная с одной петли, — и никаких следов насилия, никакой крови, что было хуже любых явных улик, потому что означало: тех, кто это сделал, не интересовало причинить боль на месте. Их интересовало забрать Миру живой — как средство давления, а не как жертву мести.

На столе, придавленная разбитым флаконом с нитками, лежала записка, написанная незнакомым почерком, без подписи, адресованная не Мире и не хозяйке мастерской, а прямо той, кого автор записки, очевидно, вычислил куда раньше, чем сама Изадин была готова признать себя раскрытой:

«Госпожа Вейн. Ваша старая нянька погостит у нас немного дольше, чем планировала. Оставьте архивные изыскания и покиньте Селенхарт до конца недели — и она вернётся домой невредимой. Продолжите — и следующая записка придёт не со словами».

Изадин смяла бумагу в кулаке, чувствуя, как девять лет холодной, тщательно культивируемой выдержки трещат под напором чего-то куда более первобытного, чем расчёт, — страха не за себя, а за единственного человека, оставшегося у неё от прежней жизни, того самого человека, который укладывал её спать под одеялом с вышитыми цаплями.

Она понимала, что записка была не просто угрозой, а признанием: Драум — а Изадин не сомневалась, что за похищением стояла именно она — знала теперь, кто скрывается за именем Юны Кресс, а значит, время, которое Изадин рассчитывала иметь на подготовку окончательного обвинения, сжалось до дней, а не месяцев.

Она провела остаток утра, разрываясь между двумя одинаково невозможными путями: покинуть город, как требовала записка, и обречь дело отца на очередные годы — если не десятилетия — ожидания, либо остаться и рискнуть жизнью Миры ради доказательств, которые, даже собранные полностью, могли не убедить Совет, слишком привыкший к безупречной репутации своего Канцлера.

В конце концов она приняла решение, которое противоречило всем девяти годам самодисциплины, приучившей её действовать в одиночку, полагаясь только на себя: она отправилась не собирать новые улики и не готовить побег, а прямо в Канцелярию, к человеку, чьё доверие она берегла для более удобного момента, потому что более удобного момента, как выяснилось, могло уже не быть.