Она узнаёт слишком много

Рейн нашёл её в архивном крыле почти случайно — искал секретаря по делу южных пошлин, чтобы обсудить услышанное накануне, хотя сам ещё не мог сформулировать, что именно хочет обсудить, — и застал Изадин одну, при свече, среди раскрытых папок, с выражением лица, которое она не успела спрятать достаточно быстро.

— Секретарь Кресс, — сказал он медленно, закрывая за собой дверь. — Уже поздний час для архивной работы.

— Готовлю ваш запрос по делу Вейн, — ответила она, не глядя на него, слишком поспешно возвращаясь к папкам, и этой поспешности, этой единственной секунды промедления оказалось достаточно, чтобы Рейн, привыкший за последние недели читать её реакции внимательнее, чем читал бумаги Совета, понял: она лжёт.

— Я слышал вчера разговор, которого не должен был слышать, — сказал он, садясь напротив неё за архивный стол, не как господин с секретарём, а как человек, ищущий у другого человека если не ответа, то хотя бы подтверждения собственным сомнениям. — Канцлер Драум говорила с посланником Вирейна о препятствии, устранённом девять лет назад. Она говорила это тоном женщины, которая устраняет препятствия сама, а не той, кому докладывают о чужих преступлениях постфактум.

Изадин застыла, и Рейн увидел, как в её глазах промелькнуло нечто, что он прежде принимал за холодную сдержанность, а теперь, при более пристальном взгляде, узнал как страх — не за себя, тщательно скрываемый страх человека, привыкшего скрывать всё.

— Что вы знаете о деле Вейн, чего не знаю я? — спросил он прямо.

Она долго молчала, взвешивая, видимо, десятки вариантов ответа, прежде чем выбрать тот, что балансировал на самой грани правды, не выдавая её целиком.

— Я знаю, что дата в вашем реестре конфискации не совпадает с датой официального указа, — сказала она наконец. — Я знаю, что приговор Малому Совету был подписан за два дня до ареста. И я знаю, что среди подписавших была Канцлер Драум, хотя её подпись никогда не значилась в открытых документах.

Рейн смотрел на неё долгую минуту, чувствуя, как внутри него что-то — доверие, выстроенное девятью годами благодарности к женщине, которую он всегда считал своей покровительницей, — медленно, но необратимо трескается.

— Откуда секретарь провинциального происхождения знает такие подробности о деле девятилетней давности? — спросил он тихо, и в вопросе не было угрозы, только настоящая, растерянная усталость человека, который начинает подозревать, что весь мир вокруг него устроен не так, как ему объясняли.

Она не ответила. Не в этот вечер. Вместо этого она собрала папки, извинилась за поздний час и ушла, а Рейн остался сидеть в архивном крыле один, глядя на догорающую свечу и понимая с ясностью, которая пугала его больше, чем любая канцелярская неточность, что человек, которому он начал доверять больше, чем кому-либо за последние девять лет, знает о его собственном доме нечто такое, чего не знает он сам — и что он, вопреки всякому здравому смыслу, не хочет требовать от неё ответа немедленно, боясь, что этот ответ разрушит нечто, только начавшее становиться важным.