Канцлер улыбается

Рейн задержался в приёмной Канцлера дольше обычного не по собственной воле, а потому, что Илсевет Драум, закончив обсуждать с ним рутинный вопрос о налоговой ставке для южных провинций, вдруг попросила его подождать в соседней комнате, пока она примет ещё одного посетителя — дело, по её словам, «не займёт много времени, а вам, лорд Рейн, лучше услышать это позже, чем читать в отчётах».

Он сел в кресло у окна приёмной, откуда, как выяснилось довольно быстро, было слышно почти всё, что говорилось за неплотно прикрытой дверью кабинета, — и, не будучи по природе своей склонным подслушивать, всё же не встал и не отошёл, потому что первые же слова, донёсшиеся из-за двери, заставили его замереть.

— …прошло девять лет, — говорил незнакомый голос, с лёгким южным выговором, свойственным посланникам Вирейна, — и мой господин начинает спрашивать, не пора ли обновить договорённость, госпожа Канцлер. Пошлины, которые вы обещали пересмотреть в нашу пользу, всё ещё пересматриваются на бумаге куда охотнее, чем в казначейских книгах.

— Договорённость остаётся в силе, — ответила Драум, и в её голосе Рейн узнал ту особую бархатную твёрдость, с какой она обычно разговаривала на заседаниях Малого Совета, добиваясь единогласного голосования там, где на самом деле царило скрытое несогласие. — Препятствие, о котором вы беспокоились девять лет назад, устранено окончательно и не вернётся. Что до пошлин — терпение, посланник. Иногда самое ценное соглашение — то, которое ни одна из сторон не торопится подписывать открыто.

Голоса стихли, перейдя, видимо, на более тихий тон, и Рейн не расслышал остального, но одна фраза застряла в его сознании, будто заноза, которую он ещё не мог как следует нащупать: «препятствие, о котором вы беспокоились девять лет назад, устранено окончательно». Девять лет назад — то самое число, которое всё чаще, необъяснимым образом, преследовало его в последние месяцы: девять лет с конфискации дома, девять лет с исчезновения семьи, чьё имя было вычеркнуто из всех официальных документов, кроме архивных реестров, куда никто, кроме архивариусов, не заглядывал.

Когда Драум вышла проводить посланника и вернулась в приёмную, лицо её было безмятежным, как у человека, только что обсудившего погоду, и она улыбнулась Рейну той же ровной, почти материнской улыбкой, с какой обычно завершала разговоры с молодыми членами Совета, которых считала перспективными, но пока не заслуживающими полного доверия.

— Простите за ожидание, лорд Рейн, — сказала она. — Скучные дипломатические формальности. Вирейн вечно требует внимания больше, чем заслуживает.

Он кивнул, ничего не ответив, и, покидая Канцелярию тем вечером, поймал себя на мысли, что впервые за девять лет службы в Совете смотрит на Илсевет Драум не как на мудрую наставницу, чьё покровительство подняло его семью из безвестности, а как на человека, чья безмятежная улыбка, возможно, скрывает нечто, о чём он предпочёл бы не знать — и одновременно с этим уже не мог заставить себя не знать.