Кофе и ультиматум

Булочная Анри Белуа пахла так, что хотелось сначала заплакать, а потом попросить добавки. Тёплый хлеб, поджаренное масло, ваниль и сахарная пудра висели в воздухе плотным золотистым облаком. В задней части, за прилавком, гудели две печи, и две пекарские подмастерья, девушка с косой до пояса и парень с татуировкой в виде багета на предплечье, молча и согласованно, как хирурги, раскатывали тесто под радио, тихо игравшее что-то из шестидесятых.

— Садитесь у окна, — скомандовал Анри. — Кофе сейчас будет. А вы, мадемуазель, не смотрите на телефон так, будто он вас укусил.

Телефон лежал на столе экраном вниз. Он вибрировал уже в третий раз, и каждый раз Джулия чувствовала, как по спине пробегает холодок. Лука сел напротив, поставил на стол камеру и положил рядом чехол с платьем, аккуратно, как кладут спящего младенца на диван. Платье казалось сейчас особенно тихим, почти послушным.

— Ты не обязана отвечать, — сказал он.

— Он будет звонить до утра.

— Тогда пусть звонит.

— Лука, он начальник дома, в котором я работаю. Если я не отвечу, это уже ответ.

— А если ответишь, это что?

Она не знала. Анри поставил на стол две чашки кофе, густого, чёрного, с коричневой пенкой, и тарелку с тёплыми булочками, и удалился к печам так деликатно, что Джулия ощутила благодарность. Телефон завибрировал в четвёртый раз. Она перевернула его и нажала на зелёную кнопку.

— Ферран слушает.

— Ферран, — голос Бреваля звучал мягко, почти ласково, как бархат на ощупь. — Вы не спите. Это хорошо. Я тоже не сплю: показ не ждёт. Простите, что звоню в такой час, но у меня сложилось впечатление, что вам тоже есть что мне сказать.

— Я… — Джулия сглотнула. — Нет, мсье Бреваль. Я просто работаю.

— В старом квартале? — спросил он дружелюбно. — Говорят, там ночью особенно красиво. Передавайте привет Анри. У него замечательные круассаны, он всегда мне оставлял.

Лука, слышавший каждое слово, наклонился вперёд. Джулия почувствовала, как по рукам пробежала мурашка, потому что в этой фразе не было ни капли угрозы. Только вежливость. И именно от неё становилось страшно.

— Откуда вы знаете? — выдавила она.

— Сен-Орельен маленький город, Ферран. Я здесь двенадцать лет, у меня есть уши. — Он помолчал, будто подбирая слова с изяществом ювелира. — Давайте не будем играть в прятки. Вы надели платье. Оно вам что-то показало. И вы поехали в мастерскую Мадлен, потому что нашли записку. Умно. Смело. Я, признаться, на вас не рассчитывал.

— Вы отправили меня за платьем, потому что…

— Потому что хотел, чтобы вы его надели, — сказал Бреваль спокойно. — Оно показывает человеку то, чего он больше всего хочет. Чаще всего это успех. Мадлен была сентиментальна и считала, что платье предупреждает. А по-моему, оно просто честно делает предложение. Вы увидели, правда? Овации, ваше имя на экране, ваши платья на подиуме. Красиво?

Джулия не ответила. Лука сжал ладонью край стола.

— Я предлагаю вам то же самое, — продолжал Бреваль. — Только быстрее и без магии. Место рядом со мной: помощник креативного директора. Личная капсульная коллекция весной, с вашим именем в каталоге. Я лично представлю вас прессе. Вы всю жизнь мечтали об этом, и я знаю, ведь я сам когда-то был стажёром с блокнотом, полным рисунков. Я вижу в вас себя.

— А взамен? — спросила она. Голос предал её: он вышел хрипловатым, почти шёпотом.

— Взамен совсем немного. Вернёте платье в Большой зал до рассвета. И всё, что вы нашли у Мадлен, останется там, где лежит. Старые черновики, увядшие эскизы. Они пострадали бы от огласки больше, чем вы можете себе представить. Репутация Мадлен, дома, всего, ради чего мы работали. Я бы не хотел, чтобы вы навредили тому, кого мы оба уважаем.

Он замолчал и дал ей услышать собственное дыхание. Это был приём: пауза, в которой собеседник сам заполняет пустоту. Джулия видела его раньше в кабинетах, на репетициях, в разговорах с Ренар. Но на себе ещё не испытывала.

— Мне нужно время, — услышала она собственные слова.

— Конечно. Я не изверг. До полудня. В двенадцать я жду вас у себя в кабинете. И, Ферран, — голос стал почти отеческим, — не растрачивайте себя на героизм. Он плохо сшивается с карьерой.

Щелчок. Тишина в трубке. В булочной по радио запел кто-то хрипловатым голосом про дождь над Марселем.

Джулия медленно положила телефон на стол. Руки её дрожали, и она спрятала их под столешницу.

— Ты слышал? — спросила она.

— Всё.

— Он предлагает мне то, о чём я мечтала с тринадцати лет.

— Он предлагает тебе купить то, что тебе по праву принадлежит, и заплатить за это молчанием. — Лука говорил тихо, не повышая голоса. — Джулия, послушай. Не решай сейчас. Три часа ночи, ты не спала, ты видела три вещи, которые перевернули тебе всё. Утром ты будешь думать иначе. Дай себе время.

— Времени у меня до полудня.

— Значит, у тебя восемь часов. Этого достаточно.

— Достаточно для чего? — Она вдруг почувствовала, как в горле поднимается горячая волна. — Для чего достаточно, Лука? Чтобы собрать доказательства, которых нет? Чтобы найти подписи, которых нет? Чтобы победить человека, который двенадцать лет сидит в этом доме, как паук в центре паутины? У меня один шанс. Один. Я не из тех, кому можно позволить себе ошибиться.

— Я не говорю, что ты ошибёшься.

— Ты говоришь «подожди», «подумай», «не торопись». Тебе легко! — Слова вырвались сами, быстрее, чем она успела их удержать. — Ты фотограф. Тебе нечего терять. Ты стоишь в углу и смотришь, а если станет плохо, возьмёшь камеру и уйдёшь в другой дом, к другой швее, к другой истории. А я здесь живу. Это моё всё!

В булочной стало очень тихо. Девушка с косой замерла с куском теста в руках. Парень с татуировкой багета сделал вид, что внимательно изучает мешок муки.

Лука смотрел на неё. Лицо его не изменилось, только в глазах что-то погасло, как гаснет лампа за окном дома, из которого вышли все.

— Понял, — сказал он ровно.

— Лука, я…

— Всё нормально. — Он встал, взял со стола камеру, повесил её на шею. Движения были точными и очень спокойными, и от этого Джулии стало ещё хуже. — Ты права. Мне есть что терять, просто не то, что ты считаешь. Я пойду к мопеду. Тебе нужно подумать.

— Не уходи.

— Я не ухожу. Я выхожу.

Колокольчик над дверью звякнул тихо, почти виновато. Лука исчез в предрассветной темноте, и Джулия осталась сидеть одна за столиком у окна, с остывающим кофе, булочкой, к которой не притронулась, и платьем в чехле на соседнем стуле.

Она оглядела булочную. Подмастерья снова раскатывали тесто. Анри склонился над противнем. Радио пело. Всё было тёплым, живым, вполне человеческим. И всё же она сидела одна: ни одно из этих лиц не принадлежало никому из её жизни.

— Правило первое, — прошептала она. — Не оставаться одной.

Чехол на соседнем стуле дрогнул. Платье внутри потемнело, стало холодным, цвета ночного окна, и золотая нить на подоле почти погасла.

На столе снова завибрировал телефон. Это было сообщение, но не от Бреваля. Пять слов без подписи, но она сразу узнала, чьё.

«Я у мопеда. Не ушёл. Просто тоже умею злиться».

Джулия закрыла глаза. Потом взяла чехол, встала и, не допив кофе, пошла к двери. Анри проводил её молчаливым кивком и положил ей в карман завёрнутый в бумагу круассан. На всякий случай. На случай, если кто-то снаружи ещё не завтракал.