Дневник в седельной суме

Хижину пастуха мы нашли случайно — вернее, не совсем случайно, а благодаря Хольку, который заметил на карте местности характерный изгиб рельефа, где обычно устраивали временные загоны кочующие со стадами пастухи, и решил, что стоит проверить, не сохранилось ли там укрытия, пригодного для ночлега в разгар начинающейся непогоды.

Хижина оказалась полуразрушенной — каменные стены выдержали десятилетия, но крыша местами провалилась, впустив внутрь снег, дожди и, судя по количеству помёта на полу, не одно поколение горных птиц. Тем не менее для одной ночи укрытия достаточно, и мы разместились внутри, радуясь хотя бы частичной защите от ветра, который снаружи усиливался с каждым часом.

Именно Дэрин нашёл седельную суму — старую, потрескавшуюся от времени, зажатую в щели между обвалившимися камнями у дальней стены, там, где кто-то, судя по всему, специально спрятал её подальше от посторонних глаз, прежде чем что-то — обвал, время или собственная спешка — помешало вернуться за ней.

— Не пастушья, — сказал он, поднося находку к свету фонаря и разглядывая клеймо на потрескавшейся коже. — Слишком качественная работа для местного скота. Экспедиционное снаряжение, я бы сказал.

Я взяла суму у него из рук осторожно, почти благоговейно, — та же осторожность, с которой Брандт вручал мне карту в архиве неделю назад, хотя казалось, что с тех пор прошла целая жизнь. Внутри, завёрнутые в промасленную ткань, некогда защищавшую их от влаги, но давно утратившую эту способность, лежали страницы — не письма, а страницы полевого дневника, исписанные тем же аккуратным, почти каллиграфическим почерком, что я узнала по подписи на карте в архиве.

— Аренсон, — сказала я тихо, и в хижине, где ветер снаружи свистел в проломленной крыше, это имя прозвучало почти как заклинание.

Мы устроились вокруг единственного уцелевшего фонаря, и я начала читать вслух — частично потому что остальные заслуживали знать не меньше моего, частично потому что чтение вслух помогало мне самой сосредоточиться, отделяя факты от нарастающего предчувствия, которое грозило заглушить всё остальное.

Страницы были датированы, но без указания года — только дни и месяцы третьего сезона съёмки, того самого, что значился на карте. Первые записи были сухими, профессиональными: замеры высот, описания геологических формаций, заметки о погоде. Но чем дальше, тем очевиднее становилось, что Аренсон писал не только для науки.

«Местные проводники, которых я нанял в начале сезона, отказались идти дальше третьего лагеря, — писал он. — Не из страха перед сложностью маршрута — эти люди видели вещи посложнее. Из чего-то, что они сами затруднялись объяснить, кроме как повторяя одну фразу: „это место не для карт“. Я счёл это суеверием и продолжил один».

Следующая запись, судя по всему, сделанная через несколько дней, была короче и куда напряжённее:

«Нашёл проход. Узкий, скрытый складкой рельефа настолько удачно, что я прошёл мимо него дважды, прежде чем заметил. Компас за перевалом вёл себя странно — отклонение, которое я сначала списал на магнитную аномалию местных пород, пока не понял, что отклонение стабильно и, что важнее, направлено».

«Направлено», — повторила я вслух, глядя на остальных. — Не случайная аномалия. Кто-то — или что-то — создал это отклонение намеренно.

— Продолжайте, — сказал Хольк, не отрывая взгляда от страниц.

Следующие записи описывали спуск в долину — ту самую, что должна была лежать за пустым пятном на карте, — но описания становились всё более отрывочными, будто Аренсон писал их в спешке или, возможно, в состоянии, далёком от привычной для него методичности.

«Долина обитаема. Не заброшена, как я предполагал, а именно обитаема — людьми, чьё присутствие здесь не отмечено ни в одном официальном реестре региона, которые я успел изучить перед экспедицией. Они знали о моём приближении раньше, чем я увидел первый дым от их костров. Встретили не враждебно, но и не гостеприимно — скорее с осторожностью людей, для которых чужак означает не любопытство, а угрозу».

Я перевернула следующую страницу — и обнаружила, что она вырвана, оставив лишь неровный край у самого корешка.

— Здесь пропуск, — сказала я, ощупывая рваный край пальцами, будто это могло вернуть утраченные слова. — Кто-то вырвал страницу.

— Сам Аренсон? — предположила Юна.

— Возможно, — сказала я. — Или кто-то другой, уже после того, как он спрятал суму здесь.

Следующая уцелевшая страница начиналась на полуслове, продолжая мысль, начало которой мы никогда не узнаем:

«…объяснили мне, почему не хотят, чтобы путь сюда стал известен. Не из жадности к собственным ресурсам, как я предположил сначала. Из опыта, куда более горького, чем простое нежелание делиться. Они показали мне то, что осталось от предыдущей группы, нашедшей этот проход задолго до меня, — и я понял их молчание лучше, чем мне хотелось бы понимать».

«Я принял решение не заканчивать эту часть карты. Не из-за страха за себя — я уже слишком стар для страха такого рода, — а потому что дал слово. Единственный путь защитить это место — сделать так, чтобы официальной дороги к нему не существовало вовсе, ни на одной карте, ни в одном архиве, доступном тем, кто ищет не понимания, а добычи».

На этом дневник обрывался — не потому что страницы закончились, а потому что оставшиеся листы были пусты, будто Аренсон начал писать что-то ещё и передумал, или же не успел вернуться к записям вовсе.

В хижине повисла тишина, нарушаемая только свистом ветра снаружи и потрескиванием фонаря.

— Значит, он не пропал случайно, — сказал наконец Дэрин, впервые за весь поход произнеся мысль, которая явно занимала его дольше, чем он готов был озвучить сразу. — Он остался. Осознанно.

— Или его не отпустили, — тихо сказала Юна.

Я перечитала последнюю уцелевшую строчку ещё раз, чувствуя, как меняется сам смысл нашего похода. Мы больше не искали пропавший маршрут ради научного любопытства или профессионального азарта. Мы шли по следу человека, который сознательно принёс собственное молчание в жертву чему-то, что он счёл достаточно важным, чтобы защитить его ценой всей своей оставшейся жизни.

— Мэддокс сказал на тропе, что ищет то же самое, что и мы, — сказала я, обращаясь скорее к самой себе, чем к остальным. — Ответ, почему человек, привыкший ничего не оставлять недосказанным, решил замолчать навсегда.

— Теперь у нас есть половина ответа, — сказал Хольк, аккуратно складывая страницы дневника обратно в промасленную ткань с той же бережностью, с какой держал бы что-то живое. — Вопрос в том, что мы будем делать с этим знанием, когда доберёмся туда сами. Особенно если «Нордвейл» доберётся первым.

За стенами хижины ветер усилился до настоящего рёва, будто сами горы напоминали нам, что до ответа на этот вопрос оставалось ещё немало пути — и, судя по прочитанному, куда больше опасности, чем сулили простые технические сложности маршрута.