Дым над соседней долиной

Дым мы увидели на исходе второго дня обходного пути — тонкую серую нить, поднимающуюся из соседней долины и тут же растворяющуюся в резком ветре, который на этой высоте не щадил ничего, включая чужую попытку остаться незамеченным.

— Костёр, — сказал Хольк, разглядывая дым в бинокль с гребня, на котором мы остановились, чтобы свериться с маршрутом. — Свежий, судя по тому, как он ведёт себя на ветру. Не больше пары часов.

— Наши соседи, — сказала Юна, не отрывая взгляда от той же точки.

Я не стала уточнять, кого она имеет в виду. После ночного переговора, пойманного на рации двумя днями ранее, все мы молчаливо согласились, что «Нордвейл» — если это действительно был «Нордвейл» — уже здесь, и вопрос сместился с «появятся ли они» на «когда мы столкнёмся лицом к лицу».

Ответ пришёл раньше, чем кто-либо из нас ожидал. На следующее утро, спускаясь по узкой тропе, зажатой между осыпью и обрывом настолько, что двигаться можно было только гуськом, мы буквально уткнулись в другую группу, поднимающуюся навстречу с противоположной стороны того же перевала.

Их было четверо. Впереди шёл жилистый мужчина с обветренным лицом профессионального проводника — не Хольк, но человек той же породы, узнаваемый с первого взгляда по тому, как он читал местность на ходу, не задумываясь. За ним — двое носильщиков с тяжёлыми рюкзаками и, чуть позади, человек в куртке явно более дорогой, чем требовалось для гор, — человек, чьё лицо я узнала мгновенно, хотя видела его прежде только в воображении, составленном из одного телефонного разговора.

— Госпожа Вэлд, — сказал Коул Мэддокс, останавливаясь на узкой тропе с той же деловой вежливостью, с которой звонил мне неделю назад, будто мы встретились не на обрывистом карнизе высоко в горах, а в переговорной комнате городского офиса. — Признаться, не ожидал увидеть вас здесь раньше следующего месяца.

— Взаимно, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно, как его собственный, хотя сердце колотилось не только от подъёма. — Насколько я помню, разрешение вашего фонда датировано следующим месяцем.

— Предварительная разведка, — сказал он, без малейшей заминки, как человек, давно заготовивший этот ответ на случай именно такой встречи. — Формально мы не ведём здесь никаких работ, требующих официального разрешения. Просто оцениваем маршрут.

— С двумя носильщиками и полным комплектом альпинистского снаряжения.

— Осторожность, — парировал он с лёгкой улыбкой, которая не достигала глаз. — Горы не прощают недооценки.

Мы стояли друг напротив друга на тропе шириной едва ли в полтора метра, и в этой вынужденной близости я впервые смогла разглядеть его внимательнее, чем позволял телефонный разговор. Мэддокс был моложе, чем я представляла по голосу, — не больше тридцати пяти, — и в его глазах читалась не столько корпоративная холодность, сколько нечто более сложное: усталость человека, который делает что-то не полностью по собственной воле, но достаточно заинтересован в результате, чтобы не жаловаться на это вслух.

— Как продвигается ваша предварительная разведка? — спросила я.

— Медленнее, чем хотелось бы, — признал он, и в этом признании было больше искренности, чем во всём остальном разговоре. — Местность не располагает к спешке. Как и ваша, полагаю, раз вы обходите гребень с севера вместо прямого маршрута.

Он заметил направление нашего движения — заметил и сделал верный вывод, что мы уже успели столкнуться с тем же тупиком, что и они, вероятно, чуть раньше. Это меня насторожило больше, чем прямая угроза: он не просто знал о карте Аренсона. Он знал местность достаточно, чтобы читать наши решения по одному лишь направлению движения.

— Хребет Возничего — небольшое место для двух экспедиций одновременно, — сказала я. — Может, стоит обсудить, как избежать ненужных пересечений?

Мэддокс на мгновение задумался, будто взвешивая, насколько откровенным готов быть с конкурентом на узкой тропе в присутствии подчинённых с обеих сторон.

— Мой проводник, Гор Эйлен, — сказал он вместо ответа, кивая на жилистого мужчину впереди себя, который за весь разговор не произнёс ни слова, лишь внимательно изучал нашу группу тем же профессиональным взглядом, каким Хольк изучал скол на первом перевале. — Он вырос в этих краях. Возможно, вашему проводнику будет интересно сравнить наблюдения.

Хольк и Эйлен обменялись коротким кивком — не дружелюбным, но уважительным, как два специалиста одной опасной профессии, признающие компетентность друг друга поверх любого личного или корпоративного соперничества.

— Позже, — сказал Хольк коротко. — Не на карнизе.

— Разумно, — согласился Мэддокс и, наконец, отступил чуть в сторону, освобождая нам достаточно места, чтобы разойтись — жест не столько вежливости, сколько практичности: узкая тропа не прощала долгих противостояний.

Проходя мимо, я оказалась на расстоянии вытянутой руки от него — достаточно близко, чтобы задать вопрос, который жёг меня с момента нашего телефонного разговора, и достаточно тихо, чтобы его не услышали остальные.

— Что вы ищете на самом деле, Мэддокс? — спросила я. — Не для отчёта фонду. По-настоящему.

Он посмотрел на меня дольше, чем требовалось для делового ответа, и на секунду мне показалось, что усталость в его глазах готова превратиться в нечто похожее на честность.

— То же самое, что и вы, полагаю, — сказал он наконец. — Ответ на вопрос, почему человек, посвятивший жизнь тому, чтобы ничего не оставлять недосказанным, решил именно здесь замолчать навсегда.

Он прошёл мимо, прежде чем я успела ответить, и его группа продолжила подъём в направлении, откуда мы только что спустились, — к тому же тупиковому сколу, который наверняка разочарует их так же, как разочаровал нас двумя днями раньше.

Мы шли молча ещё около часа, каждый погружённый в собственные мысли об этой встрече, прежде чем Хольк наконец нарушил тишину.

— Он знает больше, чем говорит, — сказал он без особого удивления, будто констатировал очевидный факт погоды. — Но, что интереснее, он выглядит так, будто это знание ему не в радость.

— Заметили тоже? — спросила я.

— Люди, которые гонятся за наживой, обычно выглядят голодными, — сказал Хольк. — Этот выглядел так, будто выполняет обязательство, которое сам не до конца понимает, зачем на себя взял.

Дэрин, шедший чуть позади, хмыкнул — редкий для него звук, обозначавший не согласие и не возражение, а скорее пометку в собственном внутреннем списке наблюдений, которая, я не сомневалась, всплывёт позже, когда окажется полезной.

Юна остановилась, чтобы свериться с показаниями компаса, и вдруг замерла дольше, чем требовала обычная проверка.

— Стрелка ведёт себя странно, — сказала она, хмурясь. — Небольшое отклонение, буквально несколько градусов, но стабильное — не случайный сбой. Как будто где-то поблизости достаточно крупное железорудное отложение, чтобы влиять на показания.

Хольк подошёл ближе, изучая её компас, затем свой собственный — оба показывали одно и то же незначительное, но упорное расхождение с ожидаемым направлением.

— Или, — сказал он медленно, глядя в сторону северного гребня, куда лежал наш путь, — где-то там есть нечто, специально расположенное так, чтобы сбивать с толку любого, кто попытается ориентироваться по компасу без карты, показывающей истинный путь.

Я посмотрела на пустое пятно на своей копии карты, всё ещё лежавшей в нагрудном кармане куртки рядом с последним письмом Аренсона, и впервые за весь поход почувствовала не просто научный интерес, а нечто более острое, ближе к предчувствию.

Аренсон не просто стёр перевал с карты. Он, возможно, знал что-то о самой местности, что делало обычные способы ориентирования здесь ненадёжными, — знание, которое умерло вместе с ним сто лет назад и которое теперь предстояло восстанавливать нам, шаг за шагом, с той же осторожностью, с какой он сам когда-то нанёс на бумагу каждую скальную полку хребта Возничего.