Прямой эфир

— Я строил этот город сорок лет, — сказал Гордон. — Не вы, не газеты, не те, кто живёт в нём и плюёт на тротуары. Я. Школы в Мюррейфилде. Жильё в Лейте. Набережная, на которой по воскресеньям гуляют люди с колясками. Каждая стена, которую вы видите, где-то стоит благодаря мне.

Он говорил спокойно, глядя на бочку, в которой начинали лизать края языки пламени. Лампа отбрасывала на его лицо тени, и оно казалось старше и мягче, как лицо священника.

— В марте семнадцатого года у нас горели сроки. Контракт на Лейт-Уок был последним шансом удержать компанию. Три тысячи рабочих мест. Бетон поставщик подвёл, нужного класса не хватило. Я принял решение. Одно решение. Влить, что есть, и подправить документы задним числом. Перекрытие должно было выстоять до проверки. Потом мы бы всё усилили.

— Оно не выстояло, — тихо сказал Калум.

— Нет. — Гордон повернулся к нему. — Я никогда не желал вашему отцу зла, мистер Росс. Он был честный человек. Я позвонил ему вечером, просил подождать с докладной неделю. Он отказался. Утром произошло то, что произошло.

Калум стоял неподвижно. Я видела, как у него побелели губы.

— А Дэви Финдли? — спросила я. — Ему было двадцать. Его мать до сих пор ходит на кладбище и просит прощения за сына.

— Кому-то нужно было быть виноватым, милая. — Гордон развёл руками, будто речь шла о нерасторопном официанте. — Он не мог возразить. Не лучшее решение, но единственное, при котором компания выжила. Люди не остались без работы. Это важно.

— Это ложь, — сказал Руайри. Он сидел на стуле прямой, как струна, и смотрел Гордону прямо в лицо. — Ты не спасал рабочие места. Ты спасал себя.

— Возможно, и так. — Гордон улыбнулся грустно и терпеливо. — Ты всегда был упрямым. Три года ты собирал бумаги и думал, что я не знаю. Я знал. Я надеялся, что ты передумаешь. Прибавил тебе жалованье, подарил машину, сделал фонд. Ты понимал, что это значит?

— Что ты меня покупаешь.

— Что я тебя люблю. — Он покачал головой. — А ты в ту осень пошёл к журналисту. Я узнал за день. Мне пришлось думать быстро.

Лоу стоял чуть позади, засунув руки в карманы, и разглядывал потолок, будто разговор его не касался.

— Дуглас организовал, — продолжал Гордон. — Остановить. Не убить, поверь, только остановить. Машина, дорога, вода. Несчастный случай, после которого человек не сможет собирать бумаги ещё долго. Я не думал, что ты будешь в той машине, Эйли. Мне сказали, что Руайри едет один. Когда узнал, было поздно.

Я стояла, и мне казалось, что подо мной проваливается пол. Двадцать три ступени вниз, и ещё ниже.

— Вы пришли ко мне в палату, — сказала я. — Вы сказали: «Я о нём позаботился».

— Да. Мы нашли тело человека в госпитале, умершего накануне. Доктор Фелпс, мой старый знакомый, оформил документы. Я думал, что Руайри утонул. Нужно было похоронить его по-человечески. Я считал это милосердием.

— А карточка? — Я сама не знала, зачем спрашиваю. — «Прости».

Он на секунду закрыл глаза.

— Это было искренне, — сказал он. — Каждый год. Я не чудовище, Эйли.

— Нет, — сказала я. — Хуже. Вы человек, который говорит себе, что он не чудовище, чтобы продолжать.

Гордон снова улыбнулся, на этот раз устало.

— Какая ты стала острая. Мама бы гордилась.

Он взглянул на бочку. Пламя поднялось высоко, и по подвалу побежали рыжие тени.

— Теперь о сегодняшнем. Всё очень просто. На складе вспыхнет пожар. Старая проводка, никто не следил. Трое посторонних, пробравшихся без разрешения: сумасшедшая ведущая, которая слышит голоса, её друг-звукорежиссёр, и бродяга, выдающий себя за покойного. Газеты сами напишут. Лоу проведёт расследование.

— Вы не успеете, — сказал Руайри. — Я выступил в эфире.

— Выступил, да. В эфире, который все слышали, как слышат передачи по радио: краем уха, между делом. Завтра люди забудут, а послезавтра выборы. — Он пожал плечами. — Скажут: жаль, ведущая нездорова. Начнут судить по одному: нервы, годовщина, галлюцинации.

— Мне кажется, вы недооцениваете слушателей, — сказала я.

— Правда? — Гордон наклонил голову. — Почему?

Я собиралась ответить, но Лоу вдруг шагнул вперёд. Он смотрел не на меня, а на мою руку в кармане. На то, как я сжимала что-то мягкое.

— Что там у неё? — спросил он Дэйва.

— Игрушка, сэр. Мистер Прайд сказал пропустить.

— Игрушка. — Лоу протянул ладонь. — Дай.

— Нет.

Он схватил меня за запястье, сильно и больно, и вырвал выдру из кармана. Я вскрикнула. Он повертел её в руках, нахмурился. Слишком тяжёлая для вязаной игрушки. Слишком твёрдая в середине. Он нащупал шов, рванул, нитки лопнули, и на пол упала чёрная пластинка с блестящим глазком. Мигающим красным.

Тишина была абсолютной. Горела бочка, потрескивало дерево. Где-то высоко, в вентиляционной шахте, хлопнули голубиные крылья.

Гордон смотрел на пластинку, не мигая.

— Что это? — спросил он очень тихо.

Лоу поднял передатчик, повертел, положил на ладонь. На лице у него не было страха. Было что-то хуже: понимание.

— Радиомикрофон, — сказал он. — Работает. Нас слышат.

— Кто? — Гордон повернулся ко мне. Впервые за вечер его лицо потеряло безмятежность. — Эйли. Кто нас слышит?

Я посмотрела на Калума. Он стоял, чуть наклонившись вперёд, как стоят перед прыжком. Потом на брата, который, не отрывая глаз от Гордона, медленно, едва заметно, разводил руки за спиной.

— Весь Эдинбург, мистер Прайд, — сказал Калум. — С того момента, как мы вошли. Каждое слово.

Лоу вскинул пистолет.