Место и время

В пятницу днём Калум сидел у меня на кухне и зашивал выдру.

Это было так нелепо, что я долго стояла в дверях и смотрела. Огромный сутулый мужчина с очками на кончике носа, иголка в пальцах, в зубах нитка, на столе паяльник, мотки провода и крошечная плата величиной с ноготь. Выдра лежала перед ним распоротая, с торчащей ватой, и в её брюшке, между ватой и вязаным боком, уже устроилась чёрная пластинка с блестящим глазком.

— Передатчик, — сказал он, не оборачиваясь. — Радиомикрофон от старой гарнитуры, переделанный. Антенна в хвосте, нитка с проводом внутри. Дальность до километра, если без стен. Со стенами триста метров. Я оставил ретранслятор на крыше напротив склада. Сигнал уйдёт оттуда на станцию. Мойра примет.

— И все это услышат?

— Если она решится пустить в эфир. — Он завязал узел, откусил нитку. — Она решится.

Я села напротив. Из окна падал косой серый свет, и руки Калума в нём казались сильнее, чем были. Он сшил брюшко ровными мелкими стежками, как делала мама. Потом положил выдру на ладонь и подал мне.

— Теперь она тяжёлая. Но незаметно.

Я взяла. Тяжёлая, конечно, на несколько граммов. Я знала, что это самообман, но почувствовала разницу: выдра будто налилась жизнью. Как будто в ней заработало сердце.

— Ты пойдёшь со мной, — сказала я.

— Не спрашивала, значит, не нужно отвечать.

— Но ведь ты…

— Эйлиш. — Он поднял глаза. — Мой отец умер на стройке, о которой я узнал через неделю. Я не успел с ним попрощаться. Я не хочу, чтобы ты проходила это одна.

Я протянула руку и коснулась его щеки. Просто коснулась, быстро, как касаются горячего. Он не пошевелился. Потом накрыл мою ладонь своей, и мы так посидели немного, ничего не говоря, пока на плите не закипел чайник и не пришлось вставать.

Мэри я позвонила в пять. Она сняла трубку после первого гудка.

— Я знаю, милая. Мойра звонила. — Голос у неё был твёрдый, с той сухой бодростью, которую я слышала, когда она говорила о ценах на ткань. — Не волнуйся. Я собрала всех. Фергюс из Мюррейфилда, тот водитель, помнишь? Томас, автобусный. Студентка Ким. Девочка с разбитым сердцем, она теперь работает в редакции одной из газет, между прочим. Старик Джок. У каждого по пять-шесть друзей. Мы звоним в полицию из разных районов, из разных телефонов, ровно в три. Говорим одно: «Слушайте «Кэлтон»». Если Лоу перехватит один звонок, не перехватит двадцать.

— Мэри, вы…

— Не говори глупостей. Я шью. Умею держать нитку.

Я положила трубку и некоторое время сидела в тишине. Потом достала из ящика жестяную коробку, которую Мэри отдала мне в понедельник, и вынула из неё ключ с биркой «Лейт, 14/2». Я вертела его в пальцах. «Ключ от ящика я оставил там, куда мне уже не подойти», — сказал Руайри во вторник, и три дня я не понимала, что это место лежит у меня на коленях. Бирка была картонная, замусоленная, с почерком брата. Я перевернула её. На обороте очень мелко, карандашом, значилось: «Ф-7. Секция 14, ящик 2».

Руайри ничего не забывал. Он оставил у Мэри вместе с блокнотом ещё одну вещь, которую у неё искать не стали бы.

Я положила ключ в карман пальто и ничего не сказала Калуму. Не потому что не доверяла. Просто хотела сначала увидеть брата.

В полночь я села за микрофон.

Это было странно, как встреча со старым другом, которого не видела год. Лампа с зелёным колпаком, пульт, пёстрые кнопки, стекло аппаратной. Я дотронулась до косяка и услышала в наушниках голос Калума: «Двенадцать секунд». Он смотрел на меня сквозь стекло, и в его взгляде не было ничего, кроме тепла.

— «Кэлтон», ночной эфир, — сказала я. — Если вам не спится, мне тоже. Сегодня мы говорим о тех, кого с нами нет.

Я не готовила текст. Просто говорила. Звонили люди и рассказывали о мёртвых. Старик Джок вспоминал жену и пел ей по телефону. Фергюс, водитель, назвал имя сына, которого потерял в детстве. Ким, студентка, читала письмо матери. Мэри позвонила в час и просто сказала: «Я здесь». Я видела, как по ту сторону стекла Мойра сидит в аппаратной рядом с Калумом, бледная, с прямой спиной и стиснутыми руками. Калум повернул ко мне экран: сообщение от неё же, написанное час назад. «Двое у шкафа на Кэлтон-роуд, Лоу в машине». Они ждали звонка по старому проводу. Он не зазвонит.

В 01:23 загорелась линия четыре.

Калум не поднял палец. Он просто кивнул.

— «Кэлтон», слушаю вас, — сказала я.

— Это Руайри Маклеод.

Он сказал это в эфир. Громко, спокойно, без хрипоты, как говорит человек, который решил. Я увидела, как Мойра закрыла лицо руками. Калум подался к пульту, готовый нажать кнопку задержки.

— Не надо, — сказала я ему одними губами. И в микрофон: — Продолжайте.

— Шесть лет назад меня объявили погибшим. Я не погиб. — Пауза, короткий вдох. — Меня зовут Руайри Дональд Маклеод. Мне тридцать восемь. Я работал финансовым контролёром в «Прайд Эстейтс». Четырнадцатого марта две тысячи семнадцатого года на стройке на Лейт-Уок обрушилось перекрытие. Погибли двое: Томас Росс и Дэвид Финдли. Вину возложили на Финдли. Это неправда. Акт приёмки подписал Гордон Прайд лично, зная, что бетон ниже расчётного класса. Я это видел. Я это записал.

Я смотрела на Калума. Он сидел белый и неподвижный.

— В ночь на пятнадцатое ноября двадцатого года нас с сестрой столкнули в воду. Меня объявили погибшим. В моей могиле лежит чужой человек. Документы, подтверждающие всё это, находятся в подвале склада номер семь на Ферт-стрит, в Лейте. Склад продан и в понедельник будет снесён. Я приду туда сегодня в три часа ночи. Один. За документами.

Он выдохнул.

— Эйлиш. Если слышишь меня. Не приходи. Пожалуйста.

Он сказал «пожалуйста» с тем самым лёгким вдохом, как будто собирался нырнуть. Линия погасла.

Тишина в студии была такой, что я слышала, как гудит лампа. Потом загорелись все линии сразу, одна за другой, как огоньки на ёлке. Калум шагнул ко мне, сел рядом на корточки, взял мои руки.

— Мы можем остановиться, — сказал он. — Мы можем всё отдать журналистам, пусть они…

— Они не успеют. — Я встала. Выдра в моём кармане оттягивала пальто. — Если он идёт один, его убьют. Я не оставлю его второй раз.

Мойра поднялась с места.

— Эфир я не выключу, — сказала она тихо. — Что бы ни произошло. Что бы мне за это ни было.

— Тогда пойдём, — сказала я Калуму.

И мы вышли в мокрую ночь.