Ночь первого звонка

Меня зовут Эйлиш Маклеод, и по ночам я разговариваю с теми, кому не спится. Если вы слушаете «Кэлтон 98.4» после полуночи, вы знаете мой голос лучше, чем его знают мои соседи. Всё остальное обо мне я оставляю у входа в студию, вместе с мокрым зонтом.

Студия находится на третьем этаже бывшей телефонной станции на Кэлтон-Хилл. Здание старше всех нас вместе взятых, лифт в нём работает по настроению, а в окне над пультом видны огни Принсес-стрит и чёрная пустота там, где начинается залив. В ту ночь, со среды на четверг, двадцать первого октября, моросило. Эдинбург умеет моросить так, будто делает тебе одолжение: не дождь, а тяжёлое дыхание в лицо.

— Две минуты, — сказал Калум в наушниках.

Он сидел за стеклом в аппаратной, большой, сутулый, с вечной кружкой, на которой выцвела надпись «Лучший папа». Откуда у него эта кружка и есть ли у него дети, я за год так и не выяснила. Это было почти единственное, что он оставлял при себе, и я уважала это, потому что сама была такой же.

— Мэри на второй линии, — добавил он. — Спрашивает, будет ли сегодня песня про пароход.

— Будет. Скажи, что будет.

Мэри Бэнкс было семьдесят восемь. Она жила в Лейте, в квартире над бывшей лавкой, и не спала с тех пор, как умер её муж: с четырнадцатого года, она так и говорила, «с четырнадцатого». Я знала про неё всё: что она шила на заказ для половины Нью-Тауна, что у неё болит левое колено и что она терпеть не может, когда ведущие говорят «дорогие слушатели». Поэтому я так не говорила никогда.

Эфир начался как всегда. Я прочла прогноз погоды, который никого не интересовал, поставила Нину Симон, поговорила с водителем такси из Мюррейфилда, который рассказывал про пьяных пассажиров с таким вдохновением, будто читал лекцию. Потом был студент, которому завтра сдавать экзамен, потом женщина, которая просто хотела, чтобы кто-нибудь послушал, как она читает рецепт яблочного пирога. Мы послушали. Я записала рецепт на обороте распечатки с рекламой и подумала, что так, пожалуй, и выглядит счастье: чужой голос, мука, корица.

В пять минут третьего Калум поднял палец.

— Линия четыре. Он не назвался.

Это бывало. Люди стеснялись, потом смелели. Я улыбнулась стеклу и нажала кнопку.

— «Кэлтон», ночной эфир. С кем я говорю?

Тишина. Не пустая, а плотная, как вата. В такой тишине слышно, как человек подносит трубку к губам, как решается.

— Добрый вечер, — сказал мужчина.

Я не сразу поняла, что именно меня насторожило. Голос был хрипловатый, низкий, с лёгкой шершавостью, как у тех, кто много курил или долго молчал. Он говорил медленно, как говорят люди, которые заранее выучили фразу и боятся ошибиться в ударении.

— Добрый вечер, — повторила я. — Вы хотите что-нибудь заказать?

— Песню, — ответил он. — Если можно. «Скай-бот сонг». Старую, без оркестра. Только голос и гитара.

Я принялась искать запись в списке, потому что рукам нужно было чем-то заниматься, пока я решала, нравится ли мне эта хрипотца. Калум уже набирал номер в базе.

— Для кого эта песня? — спросила я, как спрашивала всегда.

И тогда он сказал:

— Для Выдры.

Я перестала дышать. Это не метафора. В моей груди на секунду просто ничего не двигалось.

Меня так звал один человек. Когда мне было шесть, я не вылезала из воды в Крамонде, даже в мае, даже с синими губами, и мой старший брат сказал отцу: «Ты видел? Она же выдра». Прозвище прилипло ко мне на двадцать с лишним лет, а потом исчезло, как исчезают слова вместе с теми, кто их говорил. Его знали отец и мама, которых давно не было, и Руайри. А Руайри не было уже шесть лет без четырёх недель.

— Простите, — сказала я, и голос у меня был совершенно ровный, профессиональный, чужой. — Не расслышала. Для кого?

— Она поймёт, — сказал мужчина. — Пожалуйста.

Я знала этот голос. Вот что я поняла в студии, под лампой с зелёным колпаком. Не слова, не прозвище. Я знала, как он делает паузу перед «пожалуйста»: слегка втягивает воздух, как будто собирается нырнуть. Так делал мой брат каждый раз, когда просил о чём-то и боялся, что откажут.

Я хоронила его на кладбище Уорристон, под мелким ноябрьским дождём, в закрытом гробу, потому что вода сделала с ним то, о чём не рассказывают. Я стояла у края могилы на костылях, и чужой зонт держал надо мной кто-то, чьего лица я не запомнила. Никто не спрашивал, как я, потому что так не спрашивают, когда ответ очевиден.

— Хорошо, — сказала я. — Песня будет.

В наушниках зашипело, и Калум сказал тихо, не включая микрофон в эфир:

— Эйлиш. Ты побелела. Могу вставить рекламу.

Я мотнула головой. Если прервать, звонок закончится. А мне вдруг очень нужно было, чтобы он не заканчивался.

Я поставила песню. Гитара вошла, как нож в масло, и мужской голос запел то, что пели у нас в детстве, когда мы плыли на лодке к острову Крамонд, а брат налегал на вёсла и смеялся, что я не умею грести. Я смотрела на мигающую лампочку линии четыре. Она горела. Он был там, на другом конце, и слушал.

Песня шла три минуты сорок секунд. Я пережила их так, как переживают сильную боль: просто считая секунды.

Когда она закончилась, я включила микрофон.

— Это была просьба одного из наших слушателей. Если вы ещё с нами, — добавила я, и голос чуть дрогнул, — скажите хоть что-нибудь.

Линия четыре погасла.

Калум повернул ко мне усталое лицо. В глазах у него не было ни вопроса, ни жалости. Было что-то другое, чего я не умела прочесть, и мне это не понравилось.

— Номер не определился, — сказал он в наушники. — Совсем. Сейчас посмотрю в журнале.

— Посмотри, — сказала я. — Пожалуйста.

И услышала в собственном голосе ту самую паузу. Лёгкий вдох перед «пожалуйста». Как будто собираешься нырнуть.

Остаток эфира я говорила, смеялась и ставила музыку, и никто бы не догадался. Мэри позвонила в четыре и спросила, всё ли у меня в порядке. Я ответила, что просто устала. Она сказала: «Врёшь, милая», и положила трубку, и я улыбнулась, впервые за ночь по-настоящему.

В половине шестого, когда город за окном начал синеть, Калум вошёл в студию с распечаткой журнала звонков. Он положил её передо мной и ничего не сказал.

Линия четыре. 02:05. Длительность: 7 минут 12 секунд.

В графе «Номер» не было ничего. Ни цифр, ни прочерка. Просто пустота там, где должно было быть чьё-то имя.

Я ещё долго сидела с этим листком в руках и думала о том, что мертвецы не звонят. Что я шесть лет повторяю себе это, как таблицу умножения. И что таблицы умножения не умеют просить: «Пожалуйста».