Соперник объявляется

Лавка Феликса Сорена пахла солью, ржавчиной и лаком для дерева — куда честнее, чем архив, но не менее убедительно как хранилище чужого прошлого. Якоря разных эпох висели на стенах вперемешку с потрёпанными компасами, стеклянными поплавками и пожелтевшими фотографиями рыбацких судов, ни одно из которых, судя по всему, не имело отношения к делу, ради которого я проделала три часа на автобусе и ещё один пешком от остановки.

Феликс оказался мужчиной лет пятидесяти, с обветренным лицом человека, который либо действительно ходил в море, либо очень старательно поддерживал этот образ ради туристов.

— Аренсон, — повторил он, когда я представилась и объяснила цель визита, и в его голосе не было ни удивления, ни особого энтузиазма — только узнавание, как у человека, которому это имя всплывает раз в несколько лет и каждый раз означает одно и то же: очередного чудака, копающегося в семейной истории. — Двоюродный дед моей бабки. Я его никогда не видел, конечно. Умер задолго до меня.

— Не умер, — поправила я осторожно. — Пропал.

Феликс посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Формально да. Семья всегда говорила «умер в горах», потому что это звучит завершённее, чем «пропал и больше не нашли». Легче на похоронах, я полагаю, хотя тела и не было, чтобы хоронить.

— У вас остались какие-то его вещи? Записи, письма?

Он вздохнул с видом человека, которому уже задавали этот вопрос — не часто, но достаточно, чтобы выработать привычную реакцию.

— Коробка на чердаке. Бабка хранила из сентиментальности, я храню, потому что выбросить рука не поднимается, хотя раз в год клянусь себе, что в этот раз точно выброшу. Хотите взглянуть — валяйте. Только предупреждаю: там больше плесени, чем смысла.

Коробка оказалась куда информативнее, чем обещал её хозяин. Под слоем пожелтевших газетных вырезок о пропаже экспедиции — три абзаца в местной прессе, ни одной фотографии — лежала связка писем, перевязанная бечёвкой, настолько истлевшей, что она рассыпалась у меня в пальцах при первом же прикосновении.

Письма были адресованы «дорогой сестре» и датированы третьим сезоном съёмки — тем самым, что значился на карте в архиве. Я читала их прямо там, на пыльном чердаке, при свете единственной голой лампочки, и с каждым письмом голос Аренсона становился отчётливее: педантичный, ироничный, влюблённый в свою работу до одержимости — и, в последних письмах, всё более осторожный в словах, будто он писал, зная, что кто-то может прочесть эти строки поверх плеча сестры.

«Хребет ведёт себя не так, как я ожидал, — писал он в предпоследнем письме. — Есть проход, который местные упорно не хотят обсуждать, хотя охотно рассказывают обо всём остальном на сто миль вокруг. Я нашёл его сам, без проводников, — и теперь понимаю их молчание чуть лучше, чем мне хотелось бы».

Последнее письмо, отправленное за две недели до официальной даты его исчезновения, было короче остальных и куда прямее:

«Если со мной что-то случится, не позволяй никому дорисовывать эту часть карты за меня. Некоторые вещи безопаснее оставлять недосказанными, чем договаривать неправильными людьми».

Я перечитала эту строчку три раза, прежде чем осознала, что задерживаю дыхание.

— Нашли что-нибудь интересное? — крикнул Феликс снизу.

— Возможно, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойнее, чем я себя чувствовала. — Можно забрать письма? Скопирую и верну.

— Забирайте насовсем, — сказал он, поднимаясь по скрипучей лестнице и заглядывая в коробку через моё плечо с вежливым, но необременённым любопытством человека, для которого эта история давно перестала быть личной. — Если честно, приятно, что кто-то наконец нашёл им применение получше, чем пылиться здесь до следующего наводнения.

Он помолчал, разглядывая содержимое коробки чуть внимательнее.

— Вы не первая, кстати, кто спрашивает.

Я похолодела быстрее, чем успела спросить «кто ещё».

— Мужчина, месяца два назад. Представился сотрудником какого-то фонда, показал визитку — я не запомнил название, врать не буду, но что-то со скандинавским звучанием. Задавал похожие вопросы. Я тогда сказал, что ничего интересного не сохранилось, — соврал, если честно, не хотел пускать незнакомца на чердак без предупреждения. А вам вот пустил. Наверное, вы просто вежливее спросили.

— Нордвейл, — сказала я тихо.

— Точно, что-то такое. Вы его знаете?

— Он мне звонил вчера вечером.

Феликс присвистнул с почти театральным удивлением, будто эта история наконец стала интересной и для него лично.

— Значит, там правда что-то есть. Люди просто так дважды за два месяца из-за старой семейной легенды не всплывают.

Я не стала спорить.

Обратный автобус до города я провела, не отрывая глаз от последнего письма, — не потому что надеялась вычитать в нём что-то новое, а потому что каждое повторное прочтение будто добавляло ему веса. «Некоторые вещи безопаснее оставлять недосказанными, чем договаривать неправильными людьми». Аренсон не просто не успел дорисовать карту. Он принял решение не дорисовывать её — и, судя по всему, унёс причину этого решения с собой, в буквальном смысле, в горы, из которых так и не вернулся.

А теперь фонд «Нордвейл», представленный человеком, который звонил мне с предупреждениями вместо угроз, уже два месяца искал те же ответы — и, если верить их «предварительному разрешению на экспедицию в следующем месяце», был куда лучше подготовлен, чем я.

К вечеру того же дня, вернувшись домой, я разложила на столе не только карту, но и письма, и открыла блокнот, где обычно вела списки снаряжения для куда менее сложных вылазок. На этот раз список получился другим.

Проводник. Не турагентство — настоящий проводник, знающий приграничную зону настолько хорошо, чтобы провести группу мимо официальных постов быстрее, чем «Нордвейл» успеет получить разрешение на следующий сезон. Логист, способный организовать снабжение на шесть недель в местности без единой отмеченной тропы. И бюджет — куда более скромный, чем у фонда с офисом и юристами, что означало: у меня не будет права на вторую попытку в этом сезоне, если первая сорвётся.

Я нашла Тарена Хольк через старого знакомого, который сам когда-то водил группы через северные хребты, прежде чем возраст и колено убедили его перейти на консультации из тёплого кабинета.

— Хольк не берётся за всё подряд, — предупредил он меня по телефону. — И он терпеть не может людей, которые приходят к нему с романтическими представлениями о горах. Если у вас нет чёткого плана и веской причины — он развернётся на пороге.

У меня был чёткий план и причина, которую я пока не готова была озвучивать целиком даже себе самой. Но я решила, что этого будет достаточно.

Дом Холька стоял на самой окраине города, там, где асфальт уступает место щебёнке, а последний фонарь уже не в силах разогнать темноту за собственным конусом света. Сам он оказался человеком под шестьдесят, с руками, покрытыми старыми шрамами от обморожений, и взглядом, который оценивал меня примерно так же, как я недавно оценивала карту, — в поисках того, что не сходится.

— Хребет Возничего, — повторил он, когда я разложила перед ним копию карты. — Я водил группы почти всюду в этом районе. Туда — никогда. И желающих последние лет двадцать особо не находилось.

— Почему?

— Официально — нестабильный ледник и статус спорной территории. — Он помолчал, разглядывая пустое пятно на карте с тем же выражением, с каким Брандт разглядывал его в архиве. — Неофициально — местные не любят об этом месте разговаривать. Не боятся, я бы не сказал. Просто не разговаривают. А это, госпожа Вэлд, в моём опыте куда красноречивее любого страха.

Я рассказала ему про Аренсона. Про дыру в карте, про звонок Мэддокса, про последнее письмо с чердака Феликса. Я не приукрашивала и не торопила рассказ — Хольк производил впечатление человека, которого приукрашивание скорее оттолкнёт, чем впечатлит, — и когда закончила, он долго молчал, глядя не на меня, а куда-то в сторону тёмного окна.

— Шесть недель, — сказал он наконец. — Считая от сегодня — это узкое окно, даже без учёта конкурентов, дышащих вам в спину.

— Знаю.

— Мне нужна ещё пара человек. Носильщик, который не сломается на третьей неделе, и кто-то, кто удержит связь с базой, если мы окажемся там, где обычная рация бесполезна. У меня есть на примете двое — если они согласятся, у вас будет команда через три дня.

— А вы?

Он впервые за разговор почти улыбнулся — коротко, без особого тепла, но искренне.

— Я двадцать лет ждал повода спросить местных, почему они молчат про этот хребет, вместо того чтобы делать вид, что мне это неинтересно. Считайте, что повод наконец появился.

Три дня спустя я стояла на импровизированном сборном пункте — арендованном складе на окраине города, заваленном верёвками, палатками и ящиками с сухпайком, — и знакомилась с людьми, которым предстояло разделить со мной следующие шесть недель. Юна Брекс, невысокая, стремительная в движениях женщина с репутацией лучшего радиста в регионе, проверяла оборудование связи с сосредоточенностью хирурга. Дэрин Ковач, крупный, немногословный, с плечами человека, для которого тяжёлый рюкзак — не испытание, а просто рабочий инструмент, укладывал грузы с методичностью, которая сразу вызвала у меня доверие больше, чем любые рекомендации.

Хольк стоял чуть в стороне, сверяя список снаряжения с чем-то в потрёпанном блокноте, и, когда заметил, что я наблюдаю за ним, подошёл ближе.

— Разрешение на приграничную зону получено на своё имя, не на организацию, — сказал он тихо, чтобы не слышали остальные. — Это медленнее официальных каналов фонда, но и заметнее не будет, пока мы сами не привлечём к себе внимание. У «Нордвейла» разрешение оформлено на следующий месяц. У нас — с завтрашнего утра.

— Значит, у нас есть фора.

— Небольшая, — уточнил он. — Мэддокс не производит впечатления человека, который спокойно дождётся официальной даты, если решит, что кто-то опережает его на маршруте. Люди с деньгами фонда редко играют строго по правилам, которые сами же и подписали.

Я посмотрела на карту, разложенную на ящике между нами, — на аккуратно обведённый маршрут, который всё ещё обрывался пустым пятном там, где сто лет назад Аренсон решил, что некоторые вещи безопаснее не договаривать. Затем на письмо, лежавшее в нагрудном кармане куртки, будто оно могло каким-то образом подсказать следующий шаг просто своим присутствием рядом с сердцем.

— Тогда выходим завтра, — сказала я. — Раньше, чем «Нордвейл» успеет узнать, что мы вообще существуем.

Хольк кивнул один раз, коротко, как человек, привыкший к решениям, которые не требуют повторного обсуждения, и вернулся к своему списку.

Я в последний раз обвела взглядом склад — рюкзаки, готовые к отправке, Юну, тестирующую рацию на дальность, Дэрина, затягивающего последние узлы на верёвках, — и почувствовала то особое сочетание страха и ясности, которое, как я успела узнать за годы полевой работы, обычно означает, что решение принято правильно, даже если последствия ещё предстоит выяснить.