Извинение, которое пахнет корицей

Я просыпаюсь в своём теле и чувствую себя так, будто у меня украли что-то очень важное, а я даже не знаю, как это называется.

Маленькие руки. Тонкие запястья. Браслет на левой, пустой, без подвески: диск остался в кармане ножевого рулона у Итана. Я лежу под утками и слушаю, как за окном гудит Сорок пятая. Среда. Должна быть среда. Должен быть бас, кот, чужой холодильник, чужая записка на двери. А вместо этого я лежу, как лежала всю жизнь, и мой голос, когда я зову: «Итан?», уходит в пустоту.

Он не отвечает. Мы не разговаривали с вечера вторника.

В театре меня встречает тишина другого сорта: плотная, предгрозовая. Вивьен сидит в третьем ряду и пьёт чай. Лидия, проходя мимо, шепчет: «Майя, держись», и я понимаю, что весь театр уже знает: что-то назревает.

В полдень Вивьен находит меня в коридоре.

— Ну что, дорогая? — Она улыбается, и от этой улыбки хочется отступить на шаг. — Неделя прошла. Среда наступила. Ты, как я вижу, всё та же. — Она окидывает меня медленным взглядом. — Любопытно. Мы с Рейнольдом рассчитывали на другое.

Значит, обмена не случилось и у неё. Значит, она ждала. Она рассчитывала, что я окажусь в его теле, что принесу ей рецепты, что всё пройдёт по плану, который она выстроила, как хороший режиссёр выстраивает мизансцену.

— Я не принесла, — говорю я.

— Я вижу. — Она поправляет шарф. — Что ж. В таком случае сегодня после вечернего прогона Говард получит запись. А Рейнольд, который, как ты знаешь, ужинает сегодня в «Лантерне», получит повод написать то, что я ему подскажу.

— Вивьен.

— Да, дорогая?

— Я не знаю, как вы до этого дошли, — произношу я тихо. — Но вы были великой актрисой. Мне Лидия показывала старые афиши. Вы были такой, что люди плакали. А теперь вы тратите свой талант на то, чтобы ломать людей.

На долю секунды её лицо меняется. Что-то мелькает в нём: усталость, страх, настоящая человеческая тень. Потом она закрывается, как створки.

— Талант, — повторяет она. — Ты думаешь, это то, что нужно, чтобы остаться на сцене? Нет, Майя. Нужно уметь не уходить.

Она проходит мимо, оставив запах духов, и я стою в коридоре, прижав ладонь к груди, где что-то колотится, как в клетке.

Я работаю до пяти. Репетиция проходит почти нормально. Говард улыбается мне, но взгляд у него встревоженный: он, видимо, слышал краем уха. В пять я говорю Лидии, что мне нужно уйти, и она просто кивает: «Иди. Я прикрою».

Первым делом я открываю общий документ «Среды». Руки у меня дрожат. Я пролистываю записи Итана, потом свои, потом ту, что появилась в воскресенье. Она выглядит точно как моя. Такой же слог, такие же извинения.

Я давно не читала так внимательно. И вдруг вижу то, чего раньше не заметила: у каждой записи справа есть крохотная серая подпись, где указан автор и устройство. У всех моих записей: «Майя Розен, iPhone». У всех записей Итана: «Итан Коул, Android». А у воскресной: «Гость. iPad Вивьен».

У меня темнеет в глазах. Я перечитываю три раза. Потом достаю телефон, делаю скриншот и несколько минут стою у окна, пытаясь дышать ровно. Не он. Это не он. Он просто поверил. Как поверила бы я.

Я бегу в пекарню на углу, потому что знаю, что делать. Итан писал в документе месяц назад, между строк, мельком: «Если мне плохо, помогает только кофе с корицей и булочка с корицей из пекарни на Кларксон-стрит. Не спрашивай почему». Я спросила: «Почему?» Он ответил: «Бабушка Ноэми пекла такие по пятницам».

Булочки на Кларксон-стрит стоят восемь долларов штука. Я покупаю шесть.

В «Лантерн» я добираюсь в начале двенадцатого. Двери заперты, окна тёмные, а на заднем дворе, на деревянном ящике, сидит Итан. Локти на коленях, лицо в ладонях, рядом бутылка воды и недопитый кофе. Он выглядит так, как выглядит человек, у которого было очень плохое двенадцать часов.

Я останавливаюсь у калитки. Мне вдруг становится очень страшно.

— Итан.

Он поднимает голову. Глаза красные. Серые, усталые, мои. То есть его. Но я бы узнала их в любой толпе.

— Майя, — говорит он хрипло.

Я делаю шаг и протягиваю бумажный пакет.

— Это… булочки. С корицей. С Кларксон-стрит.

Он смотрит на пакет, потом на меня. Молчит. Потом очень тихо спрашивает:

— Ты помнишь, что я говорил про Кларксон-стрит?

— Ты писал в документе. Месяц назад.

— Это было между строк.

— Я читаю между строк. — Голос у меня срывается. — Итан, я не писала этого. Ни слова. Я бы не смогла. Я не… — я набираю воздух, — прости. Прости, что не сумела тебя защитить. Прости, что допустила, чтобы Вивьен нас разделила. Прости, что ты один был на этой кухне, а меня не было.

Он встаёт. Медленно, как после долгой болезни. Подходит. Я вижу, что у него дрожат руки.

— Нет, — говорит он. — Это я должен. Я не поверил тебе. Я стоял в кухне с тарелкой, а в голове звучало одно: «Она могла». И я ненавидел себя за то, что даже на секунду допустил это.

— Ты имел право.

— Не имел.

Я достаю телефон и показываю ему скриншот. Он смотрит долго. Потом закрывает глаза.

— iPad Вивьен, — повторяет он.

— Гостевой доступ. Она сидела с моим ноутбуком в перерыве на прошлой неделе, пока я ходила за кофе. Я оставила открытым.

— Она знала твои слова. Наши слова. — Он смеётся, но смех у него горький. — Я же говорил: «Прости» и «не справляюсь». Это не твои фразы. Это то, что ей нужно было от нас услышать.

Он открывает пакет, достаёт булочку, откусывает. Закрывает глаза. Корица и тёплый сахар, и чуть горчинки от поджаренной корочки. Я смотрю, как он жуёт, и мне хочется плакать.

— Вкусно?

— Невозможно, — отвечает он с набитым ртом. — Я никому не говорил, что это бабушкины.

— Ты говорил мне.

— Я говорил тебе.

Мы смеёмся, одновременно, сквозь слёзы, как два идиота на заднем дворе рядом с мусорными баками. Он протягивает мне булочку, я откусываю. Мы сидим на ящике, плечом к плечу, и город шумит где-то вдали.

— Харт был, — говорит наконец Итан. — Заказал паннакоту. Я чуть не уронил формочки. Виктор вышел и сам собрал тарелку. Не сказал ни слова. Просто взял и собрал. Потом поставил передо мной стакан воды и ушёл.

— И что Харт?

— Съел. До последней ложки. Но ничего не сказал. Блокнот закрыл. Ушёл. — Он трёт лицо. — Я не знаю, что напишет.

— Что бы ни написал, — говорю я, — мы это переживём.

— «Мы».

— Мы.

Он поворачивается ко мне. Глаза у него светятся в полутьме двора.

— Майя, — произносит он. — Обмена сегодня не случилось.

— Знаю.

— Мне было страшно. Не из-за Харта. Из-за того, что это… закончилось. — Он смотрит на свои руки. — Я понял, что без этого не могу. Без тебя.

Я не отвечаю. Просто кладу голову ему на плечо. Он осторожно обнимает меня за плечи, неумело, как человек, который боится сломать. И я думаю: вот он, настоящий. Свой. В собственном теле. И обнять его можно. По-настоящему.

— Вивьен хочет нас разделить, — шепчу я. — Больше она этого не сделает.

— Больше никто не сделает, — соглашается он.

— Мы поедем завтра. В «Тихую Гавань».

— Завтра у меня смена.

— Итан.

— Знаю. Скажу Виктору. Он, наверное, выгонит.

— А если не выгонит?

— Тогда скажу, что это важнее. — Он улыбается. — Важнее соуса. Видишь, как далеко я зашёл.

Утром я звоню Говарду и говорю: «Мне нужно два дня. Семейные дела». Он молчит, потом вздыхает: «Майя, ты первый раз просишь отгул за три года. Конечно». Итан сообщает Виктору, что уезжает на два дня. Шеф смотрит на него долго, в упор, потом коротко бросает:

— Езжай. Но если вернёшься с тем же лицом, что и сейчас, уволю.

— С каким лицом, шеф?

— С лицом человека, которому плохо без неё.

Итан краснеет так, как не краснел даже у меня на глазах. Бекка тихо смеётся в ладонь.

Мы выезжаем в семь утра. В прокатной машине пахнет пластиком и свободой. Итан за рулём, я рядом, на коленях у меня карта и два латунных полукруга, сложенных в один диск. Дождь прошёл, над мостом встаёт огромное алое солнце, и город уходит назад, медленно и нехотя, как последние сны.