Вивьен знает

В пятницу в восемь утра мне звонят на все три телефона одновременно. Я не успеваю дойти до кофеварки: розовый, чёрный и красный дребезжат в сумке, как три сердитых шмеля. На всех экранах горит одно имя, но на этот раз без восклицательных знаков.

«Вивьен».

Это хуже, чем с ними.

— Майя, дорогая, — произносит в трубке голос, мягкий, как шёлк на холодной коже. — Зайди ко мне в гримёрку. Сейчас. Одна.

Итан должен был сегодня на рассвете уехать за рыбой на оптовый рынок в Нью-Джерси. В последнем сообщении он написал: «Связь там плохая, вернусь к вечеру. Не геройствуй». Я вспоминаю это на лестнице театра, когда ноги сами несут меня наверх, как на эшафот. У меня есть восемь пролётов, чтобы сделать вдох и решить, что можно не бояться. Я не решаю.

Гримёрка Вивьен самая большая в здании. Зеркала в позолоченных рамах, цветы в ведёрках, на кушетке шаль цвета старого вина. Она сидит у столика, одетая безупречно, будто собралась не на репетицию, а на допрос в суде. Перед ней лежит телефон, экраном вверх.

— Садись, дорогая.

Я сажусь на самый край стула.

— Чай? — Она кивает на фарфоровый чайник. — Я распорядилась подать вишнёвый. Ты любишь вишнёвый, я знаю.

— Спасибо, не надо.

— Как хочешь. — Она улыбается. — Хочу показать тебе кое-что.

Она нажимает на экран.

Сначала слышен ветер. Потом голоса. Один мужской, густой, захлёбывающийся от паники: «Я виноват. Я знаю, что ты просила этого не делать». Второй, женский, звонкий, возмущённый: «ИТАН! Ты в своём уме?!» Потом, спустя полминуты, мой голос, но говорящий не моими словами: «Я три года это терплю!» А потом снова басом: «Мама болеет?»

Запись идёт две минуты. Я слушаю каждое слово, и с каждым оно становится страшнее. Не потому, что оно звучит нелепо, а потому, что оно звучит правдой. Вивьен останавливает запись, опускает палец и откидывается в кресле.

— Забавно, правда? — говорит она. — Ты говоришь его голосом. Он говорит твоим. Я двадцать лет в театре и такого не слышала.

У меня холодеют пальцы.

— Вивьен, это…

— Не оправдывайся, дорогая. Не нужно. — Она открывает ящик столика и достаёт несколько фотографий. — Вот ты, в среду, в «Лантерне», в поварском фартуке, режешь лук. Это снимок из окна заднего двора, снимала моя помощница. Вот он, в среду же, в нашей репетиционной, с твоим планшетом. Одно и то же время. Два разных места. Я считаю, что это очень интересно.

Она раскладывает снимки по столу, как карты в пасьянсе.

— Я навела справки, — продолжает она. — У меня есть старый друг, Рейнольд Харт. Он пишет о ресторанах и давно приглядывается к «Лантерну». Рейнольд рассказал мне об одном десерте, которого нет в меню и который делают только для своих. Я попросила тебя принести его. Ты принесла за сорок минут. Без рецепта, без ингредиентов, в нашей театральной каморке. — Она качает головой. — Майя, ты за три года не сварила мне ни одного яйца. А тут вдруг паннакота с тимьяном и «подача» через плечо. Это не талант, дорогая. Это подмена.

Я молчу. Единственное, что мне удаётся, — не дышать слишком громко.

— Я долго думала, как это объяснить, — продолжает Вивьен, и в её голосе вдруг прорезается что-то почти задумчивое. — Магия? Одержимость? Болезнь? Потом поняла, что неважно. Важно другое: у меня в руках то, чего нет ни у кого в этом театре. Тайна. И я готова поговорить о цене.

— О цене.

— Конечно. Всё имеет цену. — Она складывает пальцы шпилем. — Вот что мне нужно. Во-первых, Говард собирается назначить тебя ассоциированным продюсером. Завтра утром ты скажешь ему, что не готова к такой ответственности, и порекомендуешь на эту должность мою кандидатку. Её зовут Амелия, ты её знаешь. Во-вторых, ты останешься моей личной ассистенткой. Только моей. На ближайшие пять лет. И в-третьих…

Она делает паузу, наслаждаясь ею.

— Рецепты, — произносит она. — Соус «Лантерн». Паннакота. Всё, что есть в тетради твоего повара. Я собираюсь запустить свой кулинарный бренд: книгу, ресторан, линию специй. «Вивьен Лэнгли: вкус сцены». Мне нужны рецепты, которые никто не слышал. Ты их достанешь, потому что в следующую среду ты окажешься в его теле, и ему будет некому тебя остановить.

Мой голос возвращается откуда-то издалека, тонкий и чужой.

— А если нет?

— Тогда, — мягко говорит Вивьен, — Говард получает эту запись. Я объясню ему, что его ассистентка страдает серьёзным психическим расстройством, говорит от лица мужчины и устраивает сцены в моём присутствии. Для театра это скандал. Для тебя конец карьеры. Для повара… — Она слегка пожимает плечами. — Рейнольд напишет о «Лантерне». Он хорошо пишет. Особенно когда я прошу.

Я смотрю на фотографии. На своё лицо, склонённое над чужими луковицами. На Итана в моём теле, с моей сумкой в руках. Чувствую, как внутри поднимается привычный холодный ком: сказать «да». Сказать «конечно, Вивьен». Сказать «я подумаю». Это слово всегда вылетало у меня само, раньше, чем я успевала его остановить.

Я думаю о стикере на зеркале. «Сказать Говарду НЕТ!», зачёркнутое и написанное заново. Думаю о крыше, о смехе, о том, как мне было легко, когда Итан наорал на неё вместо меня. Думаю о тёплом диске в кармане его ножевого рулона и о запахе хвои, который я не помню.

Я не хочу быть тихой.

— Нет, Вивьен, — говорю я.

Она поднимает бровь.

— Прошу прощения?

— Нет. — Голос мой дрожит, но не ломается. — Я не откажусь от должности. Не стану вашей ассистенткой. И рецептов не будет. Это чужое, оно не моё и не ваше. Если хотите показать запись Говарду, показывайте. Если хотите испортить жизнь человеку, который ничего вам не сделал, это будет на вашей совести.

Мне кажется, что стены гримёрки качнулись. Я не вижу Вивьен, потому что у меня перед глазами плывёт золото рам. Слышу только свой пульс.

Вивьен молчит несколько секунд. Потом улыбается. Не обиженно и не зло, а как люди улыбаются, когда игра, наконец, становится интересной.

— Браво, — говорит она тихо. — Впервые за три года ты сказала мне это слово. И как же поздно.

Она берёт чашку, отпивает глоток вишнёвого чая.

— Я не стану давить. Даю тебе время подумать. До следующей среды, когда ты, вероятно, снова сменишь облик. Если к тому времени ничего не изменится, запись окажется у Говарда. И у Рейнольда. Ты ведь знаешь, что я не люблю повторять дважды.

— Я не передумаю.

— Передумаешь, дорогая. Всё дело в том, чем ты рискнёшь. Себя ты отдашь легко. А вот его? — Она наклоняет голову. — Подумай.

Я выхожу из гримёрки, не помня, как открывала дверь. В коридоре пахнет пылью и гримом. На стенах висят старые афиши, и на каждой лицо Вивьен Лэнгли молодеет на год. Я прохожу мимо костюмерной, мимо тихо играющего где-то оркестра, и только на лестничной площадке позволяю себе остановиться и упереться лбом в холодную стену.

Телефон дрожит. Говард: «Майя, дорогая! Вечером на труппе объявлю о твоём повышении! Ты заслужила. Не опаздывай».

Я смотрю на сообщение и смеюсь. Тихо, сухо, без звука. Потом смех обрывается, и мне хочется кричать.

Итан молчит. На рынке в Нью-Джерси нет связи. В сообщении на экране мигает только «доставлено».

Я сказала «нет» впервые в жизни. И теперь знаю, сколько оно стоит.