Мастерская над рекой

Элишка Дворжакова знала о времени всё, кроме того, как им распорядиться.

Она знала, что хороший маятник качается не быстрее и не медленнее, а ровно так, как ему велено. Знала, что часы, которые идут точно, на самом деле врут каждую секунду, просто в разные стороны, и поэтому в среднем получается правда. Ей было двадцать один, и она могла по звуку определить, сколько камней в механизме, не открывая крышки.

А вот что делать с понедельником, который наступил, и со вторником, который за ним последует, она не знала. Жизнь у неё вечно получалась как часы с недозаведённой пружиной: вроде идёт, но с виноватым видом.

Мастерская мастера Войтеха Кржижа стояла на набережной города Бржезов-над-Влтавой, в узком доме цвета выцветшего абрикоса, между пекарней и лавкой, где продавали исключительно зонты. Дом казался зажатым между рослыми соседями, но внутри был бесконечным, потому что в нём тикало всё. Тикали стены. Тикали полки. Тикал даже кот Хронос, хотя это было просто сопение старого животного; привыкнув, перестаёшь различать.

Над дверью висел колокольчик, который Войтех собственноручно настроил в до-диез. Он считал, что клиент, входящий в мастерскую, имеет право на хорошую ноту.

— Первая вещь, которую человек слышит, должна быть красивой, — говорил он. — Остальное приложится.

Элишка работала здесь третий год. Сначала подметала, потом протирала, потом ей разрешили держать пинцет, потом разрешили держать его над настоящими деталями. Всё это время она вела себя так, словно её в любую секунду могут уличить в том, что она здесь случайно. Войтех не уличал. Он вообще редко делал то, чего от него ждали, и, видимо, поэтому дожил до семидесяти, ни разу не опоздав даже на собственные похороны, хотя и репетировал.

Этим утром мастерская пахла машинным маслом, остывшим кофе и булочками с маком. Булочки принесла пани Мирослава из пекарни. Это была женщина внушительная во всех направлениях, и она считала, что любая беда лечится булочкой, а любая радость требует второй булочки.

— Дождь будет в среду, — объявила она и ткнула пальцем в потолок. — У меня колено. Колено старше метеорологов. Ты ела?

— Да.

— Врёшь. Ешь.

Элишка послушно взяла булочку. С пани Мирославой проще было согласиться, чем объяснять.

Под лампой на гибкой ноге перед ней лежало её сердце. Так она думала об этом про себя, никому, разумеется, не признаваясь. На самом деле это был часовой механизм середины девятнадцатого века, который она реставрировала с января. Часы принадлежали ратуше: по ним весь Бржезов сверял жизнь, пока в семидесятых они не остановились. Теперь город объявил конкурс. Лучший реставратор получал право вернуть часы на башню и, что важнее, мастерскую в самой башне, под циферблатом, с окном на реку и лестницей в сто одиннадцать ступеней.

Это была не просто мастерская. Это было то, о чём Элишка думала перед сном, как другие думают о море.

Конкурс закрывался завтра. В половине шестого за работой должен был прийти человек из комиссии.

— Ты проверила анкерное колесо? — спросил Войтех, не поднимая головы от лупы.

— Три раза.

— Проверь четвёртый.

— Оно идеально.

— Идеальных колёс не бывает. Бывают колёса, которые ещё не успели тебя подвести.

Он был высоким и сутулым, с белыми бровями, которые жили собственной жизнью. Носил жилет с карманом для часов, хотя часов в нём никогда не лежало: часовщик не может позволить себе носить часы, говорил он, он слишком хорошо знает, как они устроены, и не сможет им верить.

Элишка проверила колесо в четвёртый раз. Оно было идеально.

В этом и заключалась её проблема. Она умела делать идеально и совершенно не умела делать вовремя. Ей всегда казалось, что вот ещё одна проверка, ещё один час, и тогда можно будет начинать настоящую жизнь. А настоящая жизнь ждала на улице, пританцовывая от холода, и в конце концов уходила пить чай с кем-нибудь менее требовательным.

Без четверти двенадцать в окне промелькнула тень.

Элишка не подняла глаз, но знала, что это он. Так узнаёшь свою станцию, не глядя в окно поезда: по тому, как меняется ритм колёс.

Колокольчик звякнул в до-диез. В дверь влетел велосипед, потом рюкзак, и только затем, с небольшим опозданием, человек.

— Простите, простите, простите, — сказал Якуб Марек, потому что именно так он здоровался со всем миром. Ему было двадцать три, волосы у него были взъерошенные, а наушники он никогда не вынимал до конца: одно ухо всегда оставалось занятым музыкой, словно он держал дверь приоткрытой на случай, если мир позовёт. — Посылка для мастера Кржижа. Подпись нужна. Две секунды.

Он всегда говорил «две секунды». Это были самые длинные две секунды в её жизни: за них она успевала заметить пятьдесят подробностей и не сказать ни слова.

Якуб положил на стойку свёрток с новой пружиной. Войтех расписался. Якуб кивнул Элишке быстро, дружески, чуть мимо, и уже разворачивался к двери.

Она подумала: «Скажи что-нибудь».

Она подумала: «Что угодно».

Она подумала: «Спроси, как у него дела, это же просто».

— Хорошего дня, — сказала Элишка в сторону колеса.

— И вам! — донеслось уже из-за двери, а следом звон колокольчика, шорох шин и тишина, в которой слышно было, как тикает кот.

Войтех поднял голову. Брови его выразили столько, что хватило бы на небольшой роман.

— Каждый день одно и то же, — заметил он. — Ты. Он. Без четверти двенадцать. Я мог бы по вам часы сверять.

— Не понимаю, о чём вы.

— Конечно, не понимаешь. У меня когда-то был ученик, который тоже ничего не понимал. Вышел из него отличный часовщик и весьма средний муж.

Щёки у Элишки горели. Она вовсе не собиралась влюбляться в курьера. У неё были планы, график и конкурс, а Якуб не умел стоять на одном месте дольше двух секунд. И всё же полгода она слушала улицу, когда та менялась в ожидании его велосипеда. Знала, что левая педаль у него поскрипывает. Знала, что по пятницам он везёт больше всего посылок, выглядит усталее и улыбается шире. Она знала о нём столько, что хватило бы на анкету, но ни разу не сказала ему ничего длиннее трёх слов.

Её вдруг охватило странное чувство, что где-то существует другая Элишка, которая однажды сказала бы «Подождите!», и это изменило бы всё, а она, настоящая, стоит и проверяет колесо.

К вечеру небо над рекой налилось холодным золотом. Октябрь в Бржезове был добрым и немного театральным: листья падали красиво и с паузами, как плохие актёры, ожидающие аплодисментов.

Войтех ушёл в шесть «по важному делу». Важное дело неизменно оказывалось шахматами с пани Мирославой, которые он проигрывал со вкусом. Элишка осталась одна, включила лампу и села перед часами ратуши. Оставалось собрать ход, подвесить пружину и запустить. Это было так просто, что становилось подозрительно.

— Только не подведи, — тихо сказала она.

Механизм ничего не ответил. Он был воспитанный.

Запирая дверь, Элишка постояла на пороге. С реки тянуло сыростью, и где-то в той части города, где мосты разбегаются как ветви, пробили куранты. Они всегда опаздывали на секунду или две. Весь Бржезов давно с этим смирился и считал отставание частью характера города.

«Если бы я умела так жить, — подумала Элишка. — Опаздывать на две секунды и не мучиться».

Завтра всё решится. Завтра она передаст часы комиссии и получит либо башню, либо вежливое письмо. Завтра, быть может, найдёт слова для курьера, хотя бы одно. Завтра будет лучший день её жизни.

Она ещё не знала, что завтра будет повторяться.