Второй звонок

Телефон Гуннара зазвонил в половине третьего, когда огни Балестранда уже мерцали в разрывах метели, как далёкие свечи.

Мы стояли в рулевой рубке втроём: я, Гуннар и Лив. Эмиль стоял на палубе у лебёдки, Свен остался в машинном. Старый кнопочный аппарат в держателе для кружки дрожал и подпрыгивал, высвечивая на экране два слова: «Т. С.».

— Не отвечай, — сказала Лив.

— Он перезвонит, — хрипло ответил Гуннар. — И будет звонить, пока не ответят. Хуже, если подумает, что мы что-то скрываем.

— Мы и скрываем.

— Нет. Мы просто решаем, что сказать.

Телефон звонил. Семь, восемь, девять гудков. Я посмотрел на Лив. Она стояла у окна, бледная, в моём флисе, и смотрела на меня так спокойно, что мне стало страшно.

— Отвечу я, — сказал я и взял трубку.

— Доктор Люнде, — произнёс голос.

Он был тёплым. Это поразило меня сильнее всего: тёплый, бархатный, как хорошо заваренный чай. Голос, которым читают детям сказки. Голос, которому веришь, пока не слушаешь слова.

— Добрый вечер. Точнее, доброе утро. Простите, что тревожу. Я так рад, что вы взяли трубку. Я немного волновался.

— Вы волновались.

— Конечно. Моя жена больна, доктор. Вы, как врач, должны это понимать. Она ушла из клиники, где ей оказывали лучшую помощь, в метель, в одном платье. Я места себе не нахожу. — Он вздохнул, и в вздохе была такая настоящая усталость, что я на секунду усомнился, с кем говорю. — Гуннар сообщил мне, что вы её нашли. Я перед вами в неоплатном долгу.

— Её зовут Лив, — сказал я.

— Разумеется.

— В «Вестлии» её звали Ингер Холм.

Короткая пауза. Потом снова мягкий, чуть удивлённый голос:

— Больным людям иногда дают другие имена. Для их же покоя. Вы, должно быть, знаете, доктор: некоторым пациентам так легче. А вот что мне действительно интересно. Откуда вы знаете её настоящее имя? Я думал, она ничего не помнит.

Ловушка. Я почувствовал, как на затылке выступил пот.

— Я прочитал это на браслете, — соврал я.

— Браслета нет, — сказал Сунде. — Мне сообщили, что она его сорвала. Но неважно. Давайте поговорим как взрослые люди. Верните мне жену. Утром она будет в тёплой постели, под присмотром лучших врачей. Никто не пострадает. Ни вы, ни капитан, ни кто-либо другой.

— А если нет?

— О, не нужно этого. — Он почти засмеялся. — Вы же не хотите сложностей. Вы умный человек, Оддвар. Можно я так вас назову? Мы с вами уже встречались. Семь лет назад, в ноябре, на пирсе. Вы были там таким деликатным.

Лив сделала шаг назад. Я протянул руку и коснулся её плеча, но она вся дрожала.

— Вы подписали протокол, — продолжал Сунде. — Помните? Несчастный случай, никаких следов борьбы. Знаете, какое слово подходит к такому поступку? Не хочу произносить его вслух. Но если кто-то начнёт задавать вопросы, начнут с вас. Как вы думаете, кому поверят: врачу, подписавшему ложный протокол, или вдовцу, потерявшему жену, которую он семь лет лечил от тяжёлой болезни? Вы не станете героем. Вы станете соучастником. Потеряете лицензию, работу, имя. Возможно, свободу.

Он сказал всё это без малейшей угрозы, ровно, доброжелательно, как врач, сообщающий диагноз.

— А если вы просто вернёте её, — добавил он, — всё останется как было. Никто ничего не узнает. Я умею быть благодарным.

Я смотрел на Лив. Она не отводила взгляда. Губы у неё были белые, но подбородок поднялся.

— Она не вещь, — сказал я в трубку.

— Конечно, нет. Она моя жена.

— Она человек. И она не больна.

— Доктор. — В голосе впервые появилась нота терпеливого раздражения, как у учителя, объясняющего очевидное. — Задайте себе один вопрос. Почему она вам поверила? Почему в ту секунду, когда вы встретились, она протянула вам руку? Потому что у неё расстройство. Потому что её сознание цепляется за любую фигуру, которая кажется спасительной. Вы не любовник из её воспоминаний. Вы просто первый человек, оказавшийся рядом. Вам нужно в это поверить. Иначе вам будет очень больно.

Я молчал. Не потому, что он был прав. Потому что он так тонко попал в самое уязвимое место, что слова застряли.

— Лив, — вдруг сказал Сунде, и голос его стал бесконечно нежным. — Милая. Я знаю, что ты рядом. Не бойся. Я не сержусь. Мы просто поедем домой.

Лив подошла к телефону. Я хотел её остановить, но она мягко отвела мою руку. Наклонилась к трубке и очень чётко, чтобы каждое слово прозвучало, сказала:

— Торбьёрн. Я помню шкатулку из-под печенья.

Тишина.

Это длилось секунду, две, три. Я слышал только слабый треск линии и свист ветра у себя за спиной. Потом Сунде спросил, и в голосе его не осталось ни тепла, ни мягкости:

— Что ты помнишь?

— Достаточно.

Она выпрямилась и отошла. Я поднёс трубку к уху. На другом конце уже не было слышно дыхания, только гулкая, ледяная пустота.

— Увидимся на пирсе, — сказал Сунде ровным, чужим голосом. — Лёнсман тоже будет. И, Оддвар. Я не любитель повторять предложения.

Он отключился.

Я медленно опустил телефон. Гуннар стоял, прижав ладонь ко рту. Эмиль в дверях рубки смотрел на нас округлившимися глазами.

— Лив, — сказал я. — Зачем ты это сказала?

— Потому что теперь он будет думать не о том, как меня вернуть. — Она села на ящик, и я увидел, что колени у неё дрожат. — Теперь он будет думать о том, где я это спрятала. А значит, он дёрнется. А когда человек дёргается, он делает ошибки.

— А если он найдёт коробку раньше нас?

— Не найдёт. Если не знает где. А он не знает. — Она подняла на меня глаза. — Иначе бы уже нашёл.

Я хотел возразить, но не смог. Её логика была железной и безумной одновременно.

— Это был риск, — сказал я.

— Всё последнее время сплошной риск, — тихо ответила она. — Привыкай.

Снаружи стало светлее. Не рассвет, ещё далеко, а что-то другое: на берегу зажглись огни причала. Много огней, ярких, прожекторных. Нас уже ждали.