Донос

Арлетт Бувье принимала его в своём кабинете на втором этаже, под портретом основателя Синематеки, строгого господина с бородкой, который смотрел на всех посетителей так, будто ждал извинений. Кабинет был небольшой, заставленный коробками и подшивками, пахло здесь сухой бумагой и валерианой. Директриса сидела за столом, сгорбившись, и крутила в пальцах авторучку, которую то снимала с колпачка, то надевала обратно. Видно было, что она не спала.

— Люсьен, — сказала она, когда он закрыл за собой дверь. — Я хотела позвонить вам утром. Честное слово. Не успела.

— Ночью вы были в подвале.

Ручка выскользнула у неё из пальцев и покатилась по столу. Она не стала её поднимать.

— Вы… вы были там?

— Я слышал каждое слово.

Он не стал садиться. Остался стоять у двери, опираясь плечом на косяк, и смотрел на неё без гнева, спокойно, как смотрят на человека, которому уже всё равно нечем защищаться. Арлетт Бувье было пятьдесят восемь. Тридцать лет она занималась кинопамятью города, добивалась грантов, спасала ленты от гниения и разводила на подоконнике фиалки. Люсьен всегда уважал её, хотя и держался на расстоянии. В эту минуту ему было её жаль.

— Я не знала, что они возьмут сканер, — быстро заговорила она. — Мне сказали, что будет «плановая проверка условий хранения». Годен принёс письмо с печатью Фонда, сказал, что это формальность, что Фонд заботится о сохранности коллекций перед открытием музея. Я подписала. Я должна была подписать, Люсьен. Вы же знаете, на чьи деньги мы живём.

— Знаю.

— Без Фонда нам закроют отопление к весне. Все мы. Вся лаборатория, архив, даже вы.

— Арлетт, — перебил он. — Откуда Годен знал, на какой полке лежала свадьба?

Она замолчала. Подняла голову и посмотрела на него долгим, тусклым взглядом, и он понял, ещё не услышав ответа, что услышит именно то, чего боялся.

— Она писала мне, — сказала Арлетт тихо. — Ноэми. Каждые три-четыре дня. Короткие записки. Что вы смотрите, что нашли, чем занимаетесь. Я передавала Годену. Он просил сразу, как только в Синематеке что-то обнаружится, что касается семьи Делькур.

— Каждые три-четыре дня.

— С первой недели. Ещё с того вечера, когда она принесла вам коробку.

Люсьену показалось, что пол слегка качнулся. Он не сел, только крепче ухватился за косяк.

— Что именно она писала?

— Что нашли свадебную плёнку, что вы заинтересовались ею, что обратились к какому-то глухому мастеру на улице Переплётчиков. — Арлетт заговорила быстрее, словно торопилась выплеснуть всё, пока не передумала. — Вчера утром она написала, где плёнка. «В/58, дубликаты, четырнадцатая». Я переслала. Я клянусь, Люсьен, я не знала, что они пойдут ночью. Я не знала…

— Хватит, — сказал он.

Она замолчала. В кабинете повисла такая тишина, что слышно было, как тикают настенные часы и как в коридоре кто-то катит тележку с банками.

— Где она? — спросил он.

— Не знаю. Правда. Она не пришла. Но у меня есть её адрес. Он в личном деле.

Она выдвинула ящик, порылась и протянула ему листок. Люсьен взял, не глядя, сложил и сунул в карман.

— Арлетт, — сказал он уже на пороге. — Вы знаете, что в этой плёнке?

— Нет. И не хочу знать.

— Тогда вам повезло больше, чем нам.

Улица, на которой жила Ноэми, называлась улицей Лодочников и тянулась от рынка к самой воде. Дом стоял в середине, над булочной: узкий, трёхэтажный, с выкрашенными охрой ставнями. На подоконнике второго этажа в горшках цвела герань, какая-то упрямая, не замечающая ноября. Люсьен нажал на кнопку звонка, подождал и позвонил ещё.

Прошла минута. Две. Потом в домофоне что-то щёлкнуло, и тихий голос сказал:

— Поднимайтесь.

Квартира оказалась маленькой и неожиданно светлой. Коридор с книжными полками до потолка. Кухня, где на плите остывал чайник. Комната с большим окном на воду, диваном, засыпанным пледами, и комодом, на котором стояли горшки с чем-то зелёным и несколько фотографий в рамках. Он успел заметить среди них одну, чёрно-белую, женщины в светлом платье, стоящей на церковном дворе. Тёмные подвижные брови. Тревожный взгляд.

Он остановился.

Ноэми стояла у окна, спиной к нему. На ней был тот же серый кардиган, что и накануне, и мокрые волосы по-прежнему липли к вискам. Она не обернулась.

— Вы пришли узнать правду, — сказала она. — Я готова. Только давайте сразу, пока у меня хватает смелости.

— Говорите.

— Мари-Анж Лакруа моя бабушка.

Он давно ждал этих слов, поэтому они не ударили, а просто легли на место, как плитка в мозаику. И всё-таки внутри что-то сжалось.

— Она бухгалтер студии «Эстюэр», — продолжала Ноэми, всё так же глядя в окно. — Была бухгалтером. Сейчас ей восемьдесят восемь. Она живёт в приюте Сент-Анж, на окраине. Лежит с переломом бедра уже третий год, ходит с трудом, но память у неё ясная. Приют содержит Фонд Делькур. Он оплачивает её комнату, уход, лекарства. Всю жизнь бабушка работала, но пенсии у неё не хватило бы и на половину.

— Фонд оплачивает.

— Годен пришёл ко мне в первую же неделю. Через три дня после того, как я принесла вам катушку. — Она наконец повернулась, и он увидел её лицо: белое, без кровинки, с воспалёнными глазами. — Очень вежливо. Сказал, что слышал о моей бабушке. Что ей так повезло с местом. Что Фонд всегда готов помочь тем, кто лоялен. Но места в приютах ограничены, и, если кто-то, по неосторожности, нарушит доверие…

— Он угрожал.

— Он ни разу не произнёс слова «угроза». Он сказал: «Я надеюсь, вы нас понимаете». — Она горько усмехнулась. — У меня нет никого, кроме неё. Мама умерла давно, отец давно ушёл. Бабушка вырастила меня. Я не могла.

— Что вы им рассказывали?

— Сначала только то, что вы нашли свадебную плёнку и что она вас заинтересовала. Потом, что вы идёте к Ланглуа. Но я не сказала ни слова о вырезках. Ни слова. Клянусь. Я не говорила про письма Одиль, про дом в Пор-Гризель, про Элиану. Они не знают об этом, не от меня.

— А полка?

Она закрыла глаза.

— Вчера утром Арлетт позвонила и сказала, что Годен уже знает, что плёнка спрятана в хранилище, потому что кто-то из ночных сторожей видел нас в подвале. Он спрашивал, где именно. Если бы я промолчала, они бы перевернули весь подвал и всё равно нашли бы, а заодно потрогали бы всё остальное. Я назвала полку, чтобы они не пошли к вам домой.

— Они пришли ко мне домой.

— Что?

— В тот день, когда я нашёл первую вырезку. Кто-то был в квартире. Рылся в вещах Элианы.

Ноэми побледнела ещё сильнее.

— Этого я не знала. Это были не они, то есть… я не знаю. Я правда не знаю. Клянусь вам.

Она села на край дивана и обхватила себя руками, будто ей вдруг стало очень холодно.

— Я знала, что это подло, — продолжала она тихо. — С самого начала знала. Но когда я смотрела на вас, на то, как вы смотрите на эту плёнку, как вы держите эту банку, у меня сжималось сердце. И я думала: нужно найти способ. Нужно придумать, как предупредить вас и не потерять её. Вчера я поняла, что нет такого способа. Что выбирать придётся. И выбрала вас.

— Вы выбрали меня вечером, а утром отправили им номер полки.

— Да. — Она подняла на него глаза. — Это не оправдание. Я знаю. Я только хочу, чтобы вы знали: я бежала через весь город под дождём, потому что не могла иначе.

Он стоял посреди чужой комнаты, и в нём сталкивались сразу два чувства, как две ленты на одной катушке. Одна говорила: тебя предали. Другая: она спасла плёнку. Одна: ты три года жил один и доверился человеку, которого почти не знал. Другая: он единственный, кто нес эту историю вместе с тобой.

— Мне больно, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо. — Не за то, что вы докладывали. Я могу понять, почему. А за то, что вы мне не сказали. Я бы справился. Мы бы вместе справились. Просто дайте человеку шанс.

— Я боялась, что вы уйдёте.

— А теперь?

— А теперь, — прошептала она, — я боюсь, что вы уйдёте всё равно.

Он ничего не ответил. Подошёл к окну. Внизу, на набережной, рыбаки разгружали сети, и чайки ходили вокруг, как нищие у церкви. В порту стоял паром, который днём ходил на остров, а ночью, говорят, сам себе пел.

— Где плёнки? — спросил он.

— В безопасном месте. Я не скажу, где. Не потому что не доверяю. А потому что чем меньше людей знают, тем лучше. Поверьте мне хотя бы в этом.

— Хорошо.

— Вы остаётесь?

Он долго не отвечал. Потом, не оборачиваясь, сказал:

— Мне нужно время. Но я не ухожу.

Ноэми молчала. По её щекам беззвучно катились слёзы, она не пыталась их скрыть. Люсьен слышал, как за его спиной вздрагивает её дыхание, и хотел обернуться, но не мог. Не потому что злился. Просто был не готов увидеть её такой, чтобы не пожалеть и не простить слишком быстро.

— Это женщина с фотографии? — спросил он вместо ответа, кивнув на комод. — Ваша бабушка?

— Да. В шестьдесят шестом году. Ей тогда было двадцать восемь.

— Я видел её брови на кадре. Не понял чьи.

— Они у нас фамильные, — слабо улыбнулась Ноэми. — Говорят, это самое честное, что в нас есть.

Телефон в кармане Люсьена зазвонил, и экран высветил незнакомый городской номер. Он ответил машинально. Голос, который он услышал, был тёплым, мягким, чуть растянутым, голосом очень старого и очень доброго человека.

— Люсьен, мой мальчик, это Этьен Делькур. Я не помешал? Мне очень неловко, что я так поздно со своей просьбой. Но мне вдруг подумалось, что мы с вами не договорили в прошлый раз. Не приедете ли вы ко мне в субботу на ужин? У меня на вилле, на скале. Только вы и я. Я расскажу вам про Поля. А вы расскажете мне про свою жену.

Люсьен поглядел на Ноэми. Она стояла, не двигаясь, с мокрыми от слёз глазами, и всё понимала по его лицу.

— С удовольствием, месье Делькур, — сказал он в трубку ровным голосом. — Я приеду.