Заседание

В пятницу зал Общества врачей был полон до дверей. Люди стояли в проходах, на подоконниках, под галереей. Газета сделала своё дело: все пришли посмотреть на скандал. Шёпот шёл по рядам, как ветер по камышу. На сцене, под высокой аркой, стояли длинный стол, покрытый зелёным сукном, и три кресла. В центре сидел президент Общества, профессор Ансельм Фогт, старый, сухой, с лицом, вырезанным из слоновой кости. По бокам расположились двое членов правления. На особой кафедре справа лежала бархатная подушка с золотой медалью.

Брандл вошёл последним. Он шёл не торопясь, в чёрном фраке, с орденской ленточкой в петлице, и ему аплодировали. Аплодировали искренне, с теплом: человека любили. Он поклонился залу, и на лице его была ровная спокойная любезность. Кесслер, бледный и очень прямой, сел у кафедры.

— Уважаемые коллеги, — начал Фогт сухим, чуть дребезжащим голосом. — Сегодняшнее заседание было назначено для награждения нашего почётного члена, профессора Брандла. Однако в последние дни поступили заявления, затрагивающие его честь и деятельность его бывшего санатория. Мы считаем своим долгом выслушать эти заявления до торжественной части. Профессор Брандл, вы согласны?

— Охотно, господин президент, — сказал Брандл. — Я только жалею, что наша наука вынуждена выслушивать истерику на заседании, а не в лечебнице.

В зале смешки. Грета, сидевшая в третьем ряду между Феликсом и Лехнером, почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Она положила руку на колено и расправила ладонь. Рядом лежал блокнот, и карандаш был заточен.

Первым вызвали Адлера. Он поднялся на кафедру, и по залу прошёл шорох. Его знали многие: уважаемый психоаналитик, автор нескольких статей. Он стоял прямой, с папкой в руках, и она видела, как у него дрожат колени, но голос был ровный.

— Я подписал, — сказал он. — Шестнадцатого марта тысяча девятьсот семнадцатого года, будучи ассистентом доктора Брандла, я поставил подпись под свидетельством о смерти сиделки Марты Хольцер. Я знал, что причина указана ложно. Я видел рану на её затылке и знал, что она не умерла от пневмонии. Я молчал десять лет. Сегодня я заявляю об этом публично и предоставляю документы.

Он положил папку на стол. Фогт открыл её, пробежал глазами первую страницу и поднял брови. Брандл на своём месте слегка наклонил голову, словно слушал забавную историю.

— Это всё, доктор Адлер?

— Нет. Я хотел бы показать собравшимся, как это работает.

Он обернулся к залу.

— Господин Феликс Рот, прошу вас.

Феликс встал и пошёл по проходу. Грета видела его спину, прямую, чуть напряжённую. Он поднялся на сцену и остановился рядом с Адлером. Зал затих.

— Господин Рот в течение четырёх месяцев слышал во сне чужие фразы. Эти фразы не его. Их вложили. Я расскажу, каким образом. — Адлер говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Метод называется направленным внушением в состоянии гипнотической податливости. Объект получает текст, который запоминается без осознания. Потом он воспроизводит его как собственное воспоминание. Я продемонстрирую.

Он достал из папки лист бумаги и прочёл вполголоса, как читают молитву:

— «Считай ступени…»

— «…одиннадцать вниз, и никому не говори про двенадцатую», — тихо, как во сне, закончил Феликс.

В зале ахнули. Адлер поднял руку.

— Это фраза из дневника Марты Хольцер. Её слышал господин Рот и только господин Рот, и он не читал дневника. А вот другая. — Он взглянул на лист. — «Яблочная дверь не заперта…»

— «…она открывается изнутри», — произнёс Феликс.

— Эта фраза была сказана мне фрейлейн Хольцер на личной беседе, и больше никому. Двое суток спустя она оказалась в сознании господина Рота. Между этими днями он дважды посещал доктора Кесслера. Протоколы этих сеансов найдены полицией на вилле в Гринцинге.

Кесслер вскочил. Лицо его было серым.

— Это ложь! Это неэтично! Врачебная тайна…

— Врачебная тайна не распространяется на преступление, господин доктор, — сказал Фогт сухо. — Сядьте.

Лехнер поднялся со своего места и передал на сцену тонкую папку. Фогт принял, раскрыл. На первой странице крупным, красивым почерком было написано: «Сеанс № 17. Объект Р. Ввести: "Яблочная дверь не заперта". Реакция: воспроизведение через 36 ч. Э.Б.»

Фогт долго читал. Потом поднял голову и посмотрел на Брандла.

— Профессор, это ваш почерк?

Брандл не изменился в лице. Он сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на Фогта с вежливым недоумением.

— Господин президент, меня удивляет вся эта театральность. Допустим, что молодой человек повторяет слова. Но разве это доказывает, что я их вложил? Он страдает нервным расстройством. Он слышит голоса. Я лечил его, как лечил многих.

— Тогда позвольте, — сказал Феликс. Голос его был негромкий, но услышали все. — Я хочу сказать то, чего не говорил никому, кроме полиции.

Он повернулся к залу.

— Мне было семнадцать лет. Я лежал в «Эйхенхофе» с тяжёлым нервным срывом. Пятнадцатого марта тысяча девятьсот семнадцатого года я был в подвале и видел, как погибла сиделка Марта Хольцер. Она упала с лестницы. Но её не уронила случайность. Её ударил человек, стоявший наверху. Он не пытался её подхватить. Он смотрел.

— Кто? — тихо спросил Фогт.

— Профессор Эрнст Брандл.

Зал замер. Потом кто-то охнул, кто-то крикнул: «Позор!», кто-то: «Клевета!» Фогт ударил молоточком.

Брандл встал. Очень медленно, как поднимается человек, у которого вдруг заболела спина. Он смотрел на Феликса, и в лице его что-то менялось. Вежливая маска оставалась на месте, но под ней начали проступать черты, которых никто в этом зале не знал.

— Вы безумны, — сказал он негромко. — Вы нездоровы, юноша. Я стёр у вас эти две недели ради вашего же блага, так что ничего вы видеть не могли.

Он осёкся, но было поздно.

— Стёрли? — переспросил Фогт.

— Я хотел сказать…

— Вы сказали, что стёрли.

— Я не то имел в виду! — голос Брандла вдруг поднялся, и в нём впервые прорезалось что-то хриплое, звериное. — Я лечил! Я спасал их всех! Эти люди приходили ко мне ломаные, ни на что не годные, я возвращал их жизни! А эта девчонка собиралась всё разрушить! Она угрожала моей работе, моему имени, всему, что я построил за тридцать лет! Что мне оставалось? Я хотел только, чтобы она замолчала!

Тишина после этого крика была такая, что слышно стало, как за окном проехал трамвай.

Брандл стоял, тяжело дыша. Рука его, в которой блестел дубовый перстень, дрожала. Он оглядел зал, и в первый раз за всё время Грета увидела на его лице неподдельный страх: он понял, что произнёс вслух то, что десять лет держал за семью замками.

— Профессор Брандл, — сказал Фогт и положил молоточек на стол. — Я прошу вас оставаться на месте. Инспектор Лехнер.

Лехнер уже поднимался на сцену. Двое полицейских встали по бокам. Брандл смотрел на них, будто не понимал, кто это. Потом перевёл взгляд на зал, на лица, которые ещё час назад аплодировали ему, а теперь отворачивались. Он протянул руку к бархатной подушке, где лежала золотая медаль, и остановился на полпути.

Грета встала. Она не знала, зачем. Ноги несли сами. Она поднялась на ступени, подошла к кафедре, где только что стоял Адлер, и положила на неё блокнот. Раскрыла его на последней странице.

— Господин президент, — сказала она. — Позвольте мне прочесть.

— Вы фрейлейн Хольцер.

— Да.

— Что вы хотите прочесть?

— Разговор, — сказала Грета. — Он состоялся неделю назад, в субботу, в кабинете профессора Брандла, в санатории «Эйхенхоф». Блокнот у меня отобрали, но стенографист помнит то, что писал, и в ту же ночь я восстановила текст слово в слово. Я не умею быть голосом других, господин президент, но я умею быть их ухом. Это единственное, что я умею.

И, глядя поверх голов в глубину зала, туда, где в тёмной арке над дверями висела бронзовая лампа, она начала читать.

Она читала ровно, без интонаций, как читают стенограмму. И чем дольше она читала, тем тише становилось в зале. Слова Брандла, каждое слово, которое он произносил в тот вечер у камина с вежливой улыбкой, звучали в этой огромной комнате иначе, чем тогда. В них не было ни обаяния, ни убеждённости. Только ясность.

Когда она закончила, никто не аплодировал. Но Фогт поднялся и, подойдя к ней, медленно, по-старомодному поклонился.