Показания

В Вену они вернулись к девяти утра. Город стоял в низком молочном тумане, и трамвайные колокольчики звенели глухо, как в вате. Грета шла по перрону Западного вокзала, прижимая к груди тетрадь, завёрнутую в промасленную ткань, и ей казалось, что все смотрят на свёрток. Никто не смотрел. Мимо спешили носильщики, торговки с корзинами булочек, студенты с портфелями. Мир не знал, что в нём что-то изменилось.

— Куда? — спросил Феликс.

— К Лехнеру, — сказала Грета. — Пока Брандл не спохватился.

Они поехали втроём в одной пролётке: она, Феликс и Ильза, которая сидела очень прямо, с корзинкой на коленях, и впервые за всё время не вязала. На Шоттенринге, в здании полицейской дирекции, пахло мастикой и холодным табаком. Дежурный долго не хотел пускать их, потом всё-таки позвонил наверх. Через десять минут по лестнице спустился инспектор Лехнер в том же измятом пальто, с потухшей папиросой во рту. Увидев их, он вынул её изо рта и сказал, не здороваясь:

— Так я и знал.

Он провёл их в маленький кабинет с одним окном, на подоконнике которого стояла чахлая герань, и усадил, велев принести чаю. Грета положила тетрадь на стол. Лехнер долго смотрел на неё, не прикасаясь.

— Это то, что я думаю?

— Это дневник Марты Хольцер, — сказала она. — Настоящий. Другой, который читал Брандл, был подделкой, написанной для него.

Она рассказывала два часа, не торопясь, слово за словом, как диктуют. Про фразы, которые приходили Феликсу, про шкаф, про пропавший журнал, про лекцию, про Гринцинг, про санаторий. Лехнер слушал, не перебивая, и только карандаш его время от времени скрипел по бумаге. Когда она дошла до лестницы и двенадцатой ступени, он поднял руку.

— Подождите. Вы сказали, что в Эйхенхофе горел свет.

— В угловом окне второго этажа. И ещё одно окно, правее, где дрогнул ставень.

— Кто-то был в доме до вас?

— Я думаю, там держат человека.

Лехнер положил карандаш.

— Анну Вайс, — сказал он тихо. — Её мать говорила, что девочка в детстве лежала в «Эйхенхофе» и не помнит этого. Я ещё удивился.

Феликс рассказал про лестницу. Он говорил медленно, не отводя глаз от Лехнера, и несколько раз останавливался, чтобы справиться с голосом. Когда дошёл до слов «он стоял наверху и смотрел», инспектор отложил блокнот и долго смотрел в окно на герань.

Ильза продиктовала свои показания последней. Она говорила монотонно, как читают молитву, и в конце сказала:

— Я понимаю, что меня будут судить за то, что я молчала десять лет.

— Не будут, — сказал Лехнер. — Вы пришли сами. Это совсем другое.

Он взял тетрадь, и они вместе, он и Грета, просмотрели её страница за страницей. Марта писала подробно и трезво. Она вела список: даты, имена, процедуры. Сорок два человека за три года. Солдаты, сиделки, несколько девушек из бедных семей, отданных в санаторий «на излечение». Рядом с каждым именем стояла пометка: «стёрто», «частично», «не прижилось». Йозеф Хаас, санитар, был в списке тридцать первым. Рядом стояло: «видел подвал, угрожал сказать. Б. решил поговорить».

— Он умер в сентябре, — сказал Лехнер. — Дунайский канал.

— Я знаю.

На последней странице списка Марта поставила особый знак: круг с буквой «К» внутри. Рядом было написано: «К. подписывал все бумаги вместе с Б. Он был там с первого дня и знает всё. Живёт теперь на Рингштрассе, уважаем. Надо найти способ».

— К., — повторила Грета. — Кто это?

— Не знаю, — сказал Лехнер. — Но найду.

Он закрыл тетрадь и аккуратно завернул её обратно в ткань, как реликвию.

— Это останется у меня, — сказал он. — Под замком. Фрейлейн Хольцер, я должен вам сказать откровенно. У профессора Брандла друзья в министерстве. Мне уже звонили дважды за последний месяц с просьбой не слишком усердствовать в деле Йозефа Хааса. Если я сегодня пойду к начальству с этим, дело закроют до обеда.

— Что же делать?

— Идти туда, где он беззащитен. — Лехнер усмехнулся уголком рта. — Перед людьми, которых он считает своими. Знаете, что в следующую пятницу в Обществе врачей состоится торжественное заседание? Брандлу будут вручать золотую медаль за заслуги перед наукой.

В тот же день Адлер пришёл в полицию сам. Он выглядел страшно: небритый, в измятом сюртуке, с красными глазами. Но в руках он держал папку, в которой лежали все документы, которые он десять лет прятал. Он положил её на стол Лехнера, и его голос звучал так спокойно, как Грета ни разу не слышала.

— Я подпишу всё, что нужно, господин инспектор. А в пятницу я хотел бы выступить перед Обществом. Я член общества двадцать лет, и у меня есть право слова.

— Вы уничтожите свою карьеру.

— Я давно её уничтожил, — сказал Адлер. — Теперь хотя бы получу за это что-то взамен.

Лехнер без лишних слов подготовил ордер, и на следующее утро с двумя полицейскими поехал в Эйхенхоф. Вернулся он к вечеру, с лицом, в котором впервые за всё время не было ни тени иронии.

— Она там была, — сказал он Грете в приёмной Адлера. — В угловой комнате. Худая, как спичка, в халате. На кровати лежали яблоки, штук десять, свежие. Она сидела и повторяла слова. Те самые.

— Жива?

— Жива. Не понимает, где она. Я отвёз её в городскую больницу, не в частную клинику, не к знакомым врачам. Хаас был не единственный, фрейлейн Хольцер. И теперь у нас есть живой свидетель.

Брандл ответил на следующий же день. В «Венском вестнике» появилась заметка под заголовком «Нервная стенографистка и её фантазии». В ней, со ссылкой на «заключение известного специалиста доктора В. Кесслера», сообщалось, что фрейлейн Г. Х., страдающая истерическим расстройством, выдумала родство с покойной сиделкой «Эйхенхофа» и распространяет клевету на уважаемых врачей. Адлер был назван «ранее заслуженным, но ныне, к сожалению, потерявшим душевное равновесие». Заметка была написана гладко, с почтительными оборотами, и каждая фраза в ней была как капля яда в мёде.

Фрау Пихлер прочитала её за завтраком, поджала губы и в тот же день сообщила Грете, что ей следует искать другое жильё.

— Я не из тех, кто верит газетам, — сказала она, не глядя в глаза. — Но моя репутация, сами понимаете.

Грета кивнула и ничего не ответила. Вечером она пришла к Феликсу, который снимал комнату на Нусдорферштрассе, и он, не спрашивая, освободил для неё диван.

— Мне всё равно, что они пишут, — сказала она, свернувшись под пледом и глядя в потолок. — Я только хочу, чтобы это закончилось в пятницу.

— Закончится, — сказал он. — Мост держит.

Она улыбнулась в темноте.