Лекция

В понедельник утром в кармане её пальто оказался билет.

Она нашла его только в трамвае, когда полезла за мелочью: узкий картонный прямоугольник, напечатанный на машинке, с ровной карандашной припиской на обороте: «Ср., 19:00. Большой зал Общества врачей. Не садитесь в первый ряд». Почерк был острый, женский, из тех, которыми пишут акты и рецепты. Грета вертела билет в пальцах и не сразу поняла, кто мог положить его в карман, пока не вспомнила, как Ильза Кранц помогала ей снять пальто в пятницу.

Название лекции выглядело безобидно: «Внушение и воля: границы терапевтической власти». Докладчик значился мелким шрифтом внизу: «Проф. д-р Эрнст Брандл».

Она долго смотрела на эти слова. Потом достала из кармана сумки блокнот и вывела в уголке: «Б.»

В среду вечером зал Общества врачей был полон. Люди в тёмных костюмах и дамы в шляпках с перьями шумно рассаживались по рядам, пахло камфорой, пудрой и мокрыми зонтами. Грета выбрала место в двенадцатом ряду, сбоку, у колонны. Она села и положила блокнот на колено, как привыкла, и тут же подумала, что это глупо: для чего она его достала? Она не собиралась ничего записывать. Она собиралась увидеть лицо.

Он вышел на кафедру без бумаг. Высокий, стройный, седой, с красивой, чуть откинутой головой и такой спокойной осанкой, что зал стих до того, как он заговорил. На вид ему было шестьдесят, но двигался он легко. Он поправил манжету, и в свете ламп сверкнул тяжёлый перстень с печаткой: дубовый лист в овале.

— Уважаемые коллеги, дамы и господа, — сказал он, и Грета перестала дышать.

Это был голос. Низкий, бархатный, ровный, с лёгкой хрипотцой на выдохе. Она слышала его десять лет назад, в коридоре полицейского управления, в тот страшный день, когда следователь закрыл дело. Тогда этот человек стоял в тени, в длинном пальто, и когда она вышла, он шагнул ей навстречу и сказал: «Фрейлейн Хольцер? Эрнст Брандл, директор "Эйхенхофа". Ваша сестра была очень больна. Не вините себя». И пожал ей руку, сухо и крепко. Она помнила тяжесть перстня на его пальце. Всё остальное она вытеснила: лицо, пальто, слова. Осталось только это ощущение: холодный металл на тёплой коже.

— Принято считать, что память есть хранилище, — говорил Брандл, не повышая голоса. — Библиотека, в которой каждая книга стоит на своей полке. Это красивая метафора, но она лжёт. Память есть процесс, а не место. Мы не вспоминаем, а пересоздаём. И всякий, кто умеет направлять это пересоздание, получает власть над самым интимным, что есть в человеке: над тем, что он считает своим прошлым.

В зале одобрительно загудели. Сидевший рядом пожилой господин с моноклем покивал, словно слышал мысль, давно ему знакомую.

— Мы привыкли бояться внушения, — продолжал Брандл. — Нам кажется, что это что-то тёмное, шарлатанское. Но внушение — это инструмент, такой же, как скальпель. И как скальпель, он не добр и не зол. Вопрос лишь в том, чья рука его держит. Рука, которая исцеляет, имеет право на некоторую свободу. Не правда ли?

Он обвёл зал взглядом. Грета, сидя у колонны, инстинктивно опустила глаза в блокнот. Она увидела, что строчит стенографические знаки, сама того не замечая: «рука, которая исцеляет, имеет право на некоторую свободу». Слова шли из уха в руку, как вода через желоб, как её учили. Она с отвращением посмотрела на собственные пальцы.

Когда лекция закончилась и зал разразился аплодисментами, она осталась сидеть. Люди вставали, толпились у выхода, обсуждали услышанное, и она решила переждать. Потом встала сама, у самого выхода в фойе, и тут же услышала за спиной:

— Фрейлейн, прошу прощения.

Она обернулась. Брандл стоял в двух шагах, с чашкой кофе, в окружении двух дам и молодого ассистента. Он смотрел прямо на неё, приветливо и внимательно, как смотрят на знакомую, имя которой не сразу вспоминаешь.

— Вы стенографировали, не так ли? Я заметил, вы не отрывались от блокнота. Редкое качество, слушать так внимательно.

— Привычка, господин профессор.

— Привычка. Да. — Он улыбнулся. — Знаете, вы напомнили мне одну мою прежнюю сотрудницу. У неё были такие же руки. Руки, которые умеют молчать.

Он смотрел на её пальцы, лежавшие на блокноте. Она почувствовала, как ногти впиваются в ладонь.

— Вы очень любезны.

— Я просто наблюдателен. Это профессиональное. — Он сделал полшага вперёд, и она ощутила запах его одеколона: сандал и что-то яблочное, лёгкое, почти неуловимое. — Вы ведь, кажется, работаете в Штильгассе? У моего старого друга Адлера? Передайте ему мой сердечный привет. Мы давно не виделись. Пусть не забывает старых знакомых.

— Я передам.

— Благодарю вас, фрейлейн…

Он выжидающе замолчал. Она поняла, что он ждёт, чтобы она назвала своё имя, чтобы он мог убедиться.

— Хольцер, — сказала она. — Спокойной ночи, господин профессор.

— Прекрасное имя, — тихо сказал Брандл. — Спокойной ночи, фрейлейн Хольцер.

Она вышла на улицу, не помня, как прошла гардероб. Дождь прекратился. Асфальт блестел под фонарями. Она прошла два квартала, прежде чем поняла, что слишком быстро идёт, и ещё два, прежде чем осознала: он ни разу не спросил, где она служит. Он сам назвал и улицу, и имя Адлера.

Он знал, кто она.

Он знал, что она работает в Штильгассе, и знал, у кого. Он вёл разговор так, как ведут партию, в которой уже знают, чем закончится ход. А она, дурочка, сама подставила ему это: и блокнот, и «Хольцер», и дрожащие пальцы.

Она остановилась у витрины галантерейной лавки, чтобы перевести дыхание, и в тёмном стекле отразилась улица за её спиной. Прохожие. Фонарь. Трамвай. И человек в серой шляпе у перекрёстка, который, не торопясь, закуривал, повернувшись к ней боком.

Теперь она знала наверняка: её не просто видели. Её искали, и, возможно, уже нашли.