Мост

Зонт она вернула во вторник, в коридоре, на виду у Ильзы Кранц, которая сделала вид, что вяжет, и вязала так громко, что спицы стучали как телеграфный ключ.

— Он высох, — сказала Грета, протягивая ему сложенный чёрный зонт. — Я положила его на батарею.

— Вы очень добры. — Феликс взял зонт, но не ушёл. Он стоял, вертя в руках деревянную ручку, как человек, который заготовил фразу, а теперь не может её найти. — Фрейлейн Хольцер, я хотел спросить. В воскресенье у нас испытание нагрузкой. Мост через Лаутер, о котором я говорил доктору. Мы выкатываем на пролёт гружёные вагоны и смотрим, как он держит. Это красиво. Вернее, это страшно, но по-хорошему. Не хотите посмотреть?

Грета открыла рот, чтобы отказаться. Она отказывалась от всего: от приглашений на чай, от лотерейных билетов, от вечеров в клубе стенографистов, куда её звали каждый год. Отказ был у неё как отлаженный механизм.

— Хорошо, — сказала она.

Спицы Ильзы замолчали на полустёжке.

Воскресным утром они ехали с Западного вокзала в вагоне третьего класса, среди корзин с яйцами и сонных детей, и город за окном постепенно распадался на дачные домики и огороды. Был конец октября, но тёплый и странно прозрачный. Феликс рассказывал про сталь: что она не лжёт, что её можно проверить, поставив на неё вес, и что в этом её главное достоинство перед людьми. Он говорил так, как люди говорят о том, что любят, и забывал про усталость. Грета слушала и не записывала. Она с удивлением заметила, что руки её лежат на коленях пустые.

— Вы не носите с собой блокнот? — спросил он.

— Ношу. В сумке.

— Но не достаёте.

— Иногда нужно просто слушать.

— Прекрасное открытие для стенографистки, — сказал он и улыбнулся так, что у неё на секунду перехватило дыхание.

Мост стоял над узкой, мутной от осенних дождей рекой: стальная арка на двух каменных быках, пока без настила, весь в строительных лесах и людях в чёрных кепках. Пахло мокрым железом, углём и свежей смолой. Когда они подошли, от рабочих отделился коренастый пожилой человек с усами и пожал Феликсу руку, кивнув Грете с таким видом, словно давно её знал.

— Господин Пфлегер, мой начальник, — сказал Феликс. — А это фрейлейн Хольцер. Она мне, скажем так, помогает.

— Дай Бог, — сказал Пфлегер, и по тому, как он посмотрел на Феликса, Грета поняла, что инженер Рот, похоже, давно не приводил на стройку никого, кроме собственной тени.

Вагоны выкатывали осторожно, один за другим, нагруженные песком в мешках. Рабочие стояли по краям и смотрели, не дыша. Феликс подошёл к краю пролёта и наклонился с рейкой и отвесом, и Грета подумала, что он сейчас выглядит так, как должен выглядеть человек, который знает, зачем живёт. В этом не было ничего романтического, просто точность. Но она вдруг поняла, как давно не видела, чтобы кто-то так точно относился к своему делу.

Пролёт прогнулся на несколько миллиметров, едва заметных глазу, и вернулся. Рабочие выдохнули разом. Пфлегер хлопнул Феликса по спине.

— Держит, — сказал Феликс, обернувшись к ней, и лицо у него было мальчишеское, освещённое изнутри. — Слышите? Держит.

— Слышу, — сказала Грета и вдруг, неожиданно для себя, засмеялась.

Потом они сидели на брёвнах у воды, ели бутерброды с ветчиной, которые Феликс достал из бумажного свёртка, и пили чай из термоса. Река шумела под сваями. Феликс снял кепку и положил рядом.

— Знаете, о чём я думаю, когда считаю мосты? — спросил он. — О том, что мост — это такое предложение, которое должно выдержать вес чужих слов. Люди идут по нему и не знают, что он держится только потому, что кто-то рассчитал каждый шов. Мне нравится эта мысль. Я никому её не говорил.

— Мне вы сказали.

— Вам можно. Вы стенографистка. Вы умеете хранить чужие мысли, не присваивая.

Она отвернулась, чтобы он не видел лица.

— Я хочу рассказать вам про сон, — тихо сказал он. — Тот самый. Я не рассказывал Адлеру всё. Не знаю почему. Наверное, потому что при нём чувствую себя пациентом, а здесь нет.

— Расскажите.

— Лестница, подвал, холодный поручень. И внизу стоит женщина. Она не лицом ко мне, она к стене лицом, в белом фартуке, с тяжёлой косой, перевязанной ниткой. Я знаю, что она сиделка, не знаю откуда. Я зову её, и она не оборачивается. А потом оборачивается, и у неё нет лица. Не страшно, просто пусто, как чистая страница. И она говорит эти слова. Те самые.

Грета держала чашку обеими руками и чувствовала, как чай остывает у неё в пальцах.

— А потом, — продолжал он, — я просыпаюсь и понимаю, что скучаю по ней. Смешно, правда? Я скучаю по женщине, которой нет.

— Это не смешно.

— Вы так говорите, будто…

Он осёкся и посмотрел на неё. Река шумела. Где-то высоко на лесах кто-то уронил молоток, и звук разнёсся по долине, как отдалённый выстрел.

— У меня была сестра, — сказала Грета.

Она никогда не говорила этих слов вслух, и они прозвучали глупо и голо, как будто кто-то произнёс их вместо неё.

— Была?

— Да.

Она хотела продолжить. Всё уже стояло у горла: коса, перевязанная ниткой, санитарная шинель, «Гретль», двенадцатая ступень. Достаточно было открыть рот, и всё полилось бы само. Но в то же мгновение она увидела, что Феликс смотрит на неё не как на союзника, а как на разгадку, как инженер смотрит на нерасчитанную балку, и ей стало страшно. Если он сейчас услышит всё, он перестанет быть человеком, который смеялся на мосту, и станет свидетелем.

— Нам пора, — сказала она. — Последний поезд.

Он ничего не спросил. Помолчал, надел кепку, подал ей руку, помогая подняться с брёвен. Ладонь у него была сухая, тёплая, в мозолях от рейки.

— Я никому не говорил, — сказал он, не отпуская её руки, — но когда вы за ширмой, мне не страшно. Я не знаю почему. Просто знаю, что кто-то слушает и не уйдёт.

Она кивнула. Выдернула руку она слишком поздно, чтобы это выглядело случайностью, и слишком рано, чтобы это выглядело отказом.

На обратном пути они почти не разговаривали. Поезд тянулся через сумерки, фонари перрона плыли за стеклом, как жёлтые рыбы. Грета сидела у окна и, чтобы не думать, смотрела на пустую платформу маленькой станции, где поезд стоял две минуты.

На платформе стоял человек в сером пальто и серой шляпе, с газетой под мышкой. Он не садился. Он смотрел на их вагон, не скрываясь, спокойно, как смотрят на витрину. Когда поезд тронулся, он приподнял шляпу, вежливо и ни к кому, и Грета поняла, что видела его уже. В четверг, под козырьком у подъезда на Штильгассе, когда шёл дождь. Тогда она приняла его за случайного прохожего.

Феликс спал, откинув голову на спинку скамьи. Она не стала его будить.