Шкаф с историями

По пятницам Грета переписывала.

Это была её вторая обязанность, менее заметная, чем стенография, и более опасная: сокращённые записи сеансов она превращала в «чистые» истории болезни, разборчивые, заверенные, подшитые в папки, которые Адлер хранил в высоком шкафу красного дерева в дальнем углу кабинета. Шкаф запирался на ключ, а ключ лежал в верхнем ящике стола, под перьями. Об этом знали двое: сам Адлер и она. Ильзе Кранц было запрещено даже вытирать пыль с его дверец.

В пятницу вечером, когда за окнами сгустилась темнота и доктор, как обычно, уехал к больному, Грета осталась дописывать. Ильза ушла в шесть, оставив на столе термос с чаем и записку «Не засиживайтесь». Часы пробили восемь, потом девять. Она закончила последнюю страницу, аккуратно промокнула и посмотрела на шкаф.

Она могла бы просто поставить папку на место. Она так делала семь лет.

Ключ лежал под перьями, где всегда. Замок открылся почти беззвучно.

Папки стояли по алфавиту, как книги, которых никто не читает. Она не знала, что ищет, но знала, что слово, которое она услышала в четверг на лестнице, не могло прийти из ниоткуда. Если Феликс Рот слышит чужие фразы, он не первый. Кто-то мог слышать их раньше.

Она достала три папки наугад, из тех, где записи были самыми длинными, и села за стол с лампой.

Первая принадлежала фрау Лорнер, пожилой вдове, жаловавшейся на белые коридоры. «Она идёт по белому коридору. Он очень длинный. Пахнет яблоками. Кто-то говорит рядом: "Не бойтесь, это просто процедура". Просыпается с ощущением, что была не одна». Грета перечитала последние строки и почувствовала, как холодеет затылок. Яблоки. Санитарная шинель Марты, которую ей вернули после похорон, пахла яблоками, хотя яблок в «Эйхенхофе» никто не ел. Тогда она не поняла, почему.

Вторая папка: господин Штелльмах, бывший железнодорожный чиновник, пятьдесят лет, меланхолия. «Помнит запах яблок и дверь с матовым стеклом. Помнит голос: "Вы сегодня хорошо спали, правда?" Не помнит, кто говорил. На вопрос, что значит "Эйхенхоф", бледнеет, не отвечает». И ниже, другим почерком, вероятно, самого Адлера: «Рекомендован доктором Б.».

Третья папка была тонкой: девушка двадцати двух лет, фрейлейн Анна Вайс, без диагноза. Единственный абзац: «Говорит, что просыпается с чужими словами. Не может объяснить откуда. Утверждает, что видит лестницу. Направлена письмом без подписи, только литера "Б."»

Грета положила папку на стол и медленно выпрямилась.

«Эйхенхоф». «Доктор Б.». Лестница. Яблоки.

Она потянулась к карандашу, чтобы записать, и обнаружила, что рука дрожит.

— Положите на место, дитя.

Она вскрикнула, не успев подавить звук. В дверях, держа лампу, стояла Ильза Кранц. Она была в шляпе и пальто, будто возвращалась откуда-то, и лицо её в жёлтом свете казалось маской.

— Я забыла зонт, — спокойно сказала она. — И, как видно, вовремя.

— Фрау Кранц, я могу объяснить…

— Не нужно. Положите всё в шкаф и закройте. Ключ верните под перья. И запомните: этого вечера не было.

Она подошла ближе, и Грета разглядела, что рука, державшая лампу, не вполне тверда.

— Вы знаете, что здесь написано, — сказала Грета.

— Я знаю, что написано, и знаю, чего там нет. — Ильза посмотрела ей прямо в глаза. — Поверьте, лучше второе. Положите папки, дитя, пока он не увидел, что вы их читали.

— Кто «он»?

Но Ильза уже отвернулась.

На следующее утро доктор Адлер вошёл в кабинет раньше обычного. Грета, не спавшая ночь, сидела за ширмой с заточенными карандашами и услышала его шаги по паркету. Они остановились у шкафа. Помедлили. Потом приблизились к ширме.

— Фрейлейн Хольцер.

— Да, господин доктор.

— Я не буду спрашивать, зачем вы открывали шкаф. — Голос оставался мягким, и в этой мягкости было что-то хрупкое, как лёд на луже. — Я хочу попросить вас об одном. Не задавайте вопросов, которые не касаются вашей работы. Есть вещи, которые знание делает опаснее.

— Для кого? — спросила она и испугалась собственной смелости.

— Для тех, кто знает.

Он ушёл к столу. Через минуту в приёмной зазвонил колокольчик, и Ильза ввела первого пациента. Всё началось заново, как будто ничего не случилось.

Только Грета теперь знала то, чего не знала накануне: доктор Адлер боится. Не её, не пациентов, не скандала. Он боится человека или названия, которое слишком давно живёт в его шкафу.

Она разложила карандаши и в самом углу блокнота, там, где никто не станет искать, вывела одно слово: «Б.»