Предательство

Эш не спросила его напрямую в ту ночь — какая-то часть неё, та самая, что четырнадцать лет училась на кухнях Альденхолла не задавать вопросов, ответы на которые могли обернуться против спросившего, посоветовала подождать до утра, до более безопасного момента, когда вокруг не будет темноты и потрескивающего костра, способных превратить любой разговор во что-то более тяжёлое, чем он должен быть.

Утро наступило, но безопасного момента вместе с ним не пришло. Наоборот — весь отряд с рассвета двигался в напряжённом молчании, и Роан, обычно ехавший рядом с ней, в это утро держался чуть позади, будто сам искал повод не встречаться с ней взглядом.

Она дождалась полудня, когда отряд остановился на короткий привал у ручья, и, воспользовавшись тем, что остальные заняты лошадьми, подошла к нему сама.

— Что было в записке? — спросила она без предисловий, решив, что после всего пережитого за последние две недели у неё осталось не так много терпения на обходные пути.

Роан замер, не оборачиваясь.

— Ты видела.

— Видела, что вы её сожгли, как будто она жгла вам руки ещё до того, как попала в костёр, — ответила Эш. — Не видела, что там было написано. Но, полагаю, вы мне скажете.

Он долго молчал, и она уже подумала, что он так и не ответит, — но затем Роан повернулся, и лицо его, обычно такое собранное, выглядело сейчас старше, чем она когда-либо его видела.

— Моя семья держит небольшое поместье на южной границе, — начал он, тщательно подбирая слова, как человек, который репетировал это признание всю ночь и всё равно не был готов его произнести. — Не богатое, не влиятельное. Достаточно уязвимое, чтобы стать удобным рычагом для того, кто ищет способ управлять человеком, у которого нет иных слабостей, которые можно было бы использовать.

Эш почувствовала, как внутри у неё всё похолодело, хотя утро выдалось тёплым.

— Лорд Верн.

— Записка была от него, — подтвердил Роан, и в его голосе не было ни оправдания, ни попытки смягчить произносимое. — Он напоминает мне, что моя мать и младшая сестра живут на землях, которые формально принадлежат короне, но управляются советом лордов, — и что совет, если пожелает, найдёт достаточно причин пересмотреть условия их владения этими землями, если я окажусь недостаточно… полезен в вопросах, которые его интересуют.

— Что он просит взамен? — тихо спросила Эш, хотя часть её уже боялась ответа.

— Информацию, — ответил Роан. — Что ты узнала у дракона. Куда именно ведут твои дальнейшие намерения. Достаточно, чтобы он мог опередить короля в том, как использовать твоё возвращение в свою пользу.

— И вы ему отвечали?

Он посмотрел на неё прямо, впервые с начала этого разговора, и в его взгляде Эш увидела не хитрость предателя, которого она, в глубине души, боялась встретить, а измученную честность человека, зажатого между двумя невозможными выборами.

— Я не сказал ему ничего из того, что действительно имеет значение, — сказал он. — Но я не сказал ему и того, что не имею с ним никаких дел вовсе, потому что прямой отказ означал бы для моей семьи куда более быстрые и куда более необратимые последствия, чем осторожное молчание.

— Значит, вы играли на два фронта.

— Я пытался защитить людей, которых люблю, не предавая при этом человека, которого поклялся защищать, — ответил он резче, чем, вероятно, собирался, и тут же, будто спохватившись, добавил тише: — Мне не хватило смелости сказать тебе об этом раньше. За это я прошу прощения. Но я никогда не отдавал ему ничего, что могло бы навредить тебе напрямую, — и не отдам, чего бы мне это ни стоило.

Эш смотрела на него долго, взвешивая в уме не только его слова, но и всё, что успела о нём узнать за эти дни пути: его молчаливую заботу, его готовность войти в логово дракона без колебаний, его лицо у костра, освещённое пламенем записки, которую он не смог принести ей раньше из страха, а не из злого умысла.

— Вы должны были сказать мне сразу, — произнесла она наконец, и в этих словах не было прощения, но не было и окончательного осуждения — лишь усталая, взрослая честность человека, который сам слишком долго молчал о собственных секретах, чтобы судить кого-то за то же самое слишком строго.

— Знаю, — тихо ответил Роан.

— Но я понимаю, почему вы этого не сделали, — добавила она, и, произнося это, поняла, что говорит правду. — Что бы Верн ни планировал, использовать вашу семью против вас — это ровно то же самое, что он пытается сделать со мной через угрозы моей крови, только более прямым способом. Мы оба стали чьими-то рычагами, даже не заметив, как это произошло.

Она протянула руку — не для рукопожатия, а просто чтобы коснуться его предплечья, жест, значивший больше, чем любые слова прощения, которые она могла бы произнести.

— Мы разберёмся с этим вместе, когда вернёмся, — сказала она. — Но больше никаких сожжённых записок в темноте. Если он снова напишет вам, я хочу знать в тот же день.