Шериф не торопится

Шериф Рэй Донован приехал в три ноль семь на белом внедорожнике с гербом округа и вошёл в «Утреннюю соль» так, словно собирался не расследовать преступление, а отведать обед. Это был грузный человек пятидесяти пяти лет с аккуратными седыми усами, уставшим взглядом и привычкой постукивать пальцами по поясу, когда он думал. Эван видел его много раз: на школьных ярмарках, на похоронах, на субботнем рыбном базаре. Шериф был из тех людей, которые знают в городе всех и о каждом имеют мнение, но высказывают его только после третьей кружки.

Эвана в ресторане вообще не должно было быть. Но в два часа ему позвонила Мэгги. Просто сказала: «Приходи к трём. Она вызвала шерифа. Не говори, что я звонила». И положила трубку. Эван стоял с телефоном в руке и мукой на пальцах, и честно пытался решить, что для него важнее: гордость или то, что он услышал в голосе Мэгги.

Он надел чистый фартук и пришёл.

Дейзи заметила его сразу. Она стояла у раздачи с блокнотом, и по её лицу пробежала целая гамма: удивление, раздражение, облегчение, снова раздражение. Затем она просто кивнула, как кивают человеку, которого не будут выгонять. Эван кивнул в ответ и встал в углу, у холодильника, стараясь занимать как можно меньше места.

Шериф выслушал Дейзи без единой реплики. Она рассказывала ровно, по порядку, как рассказывают рецепт: первая записка, плита, вторая, обед, камеры, замок, звонки. Она показывала карточки и клала их на раздачу одну за другой, и шериф разглядывал каждую, не прикасаясь, с той медлительностью, которую Эван принял бы за недоверие, если бы не знал, что это просто его манера.

— Печатные, — сказал он наконец. — Принтер или трафарет. Ручкой писали по линейке. Аккуратный человек.

— То есть вы мне верите? — спросила Дейзи.

— Я верю, что карточки есть. — Донован почесал усы. — Давайте посмотрим двери.

Последнюю карточку, ту, что про «не того человека», он держал дольше остальных. Потом вернул на раздачу и сказал только: «Тоже не угроза, мисс Маккензи. Скорее, мнение».

Он обошёл помещение так же неторопливо. Задняя дверь с новым замком: «Хороший замок, кто ставил?» Эван в углу поёжился. «Гас Лунд», — коротко ответила Дейзи. Окна: целые. Входная дубовая дверь: шериф присел на корточки и долго разглядывал скважину.

— Следов нет, — сказал он, поднимаясь. — Ни царапин, ни отмычки. Дверь открыта ключом. Или хорошей копией.

— Значит, у кого-то есть ключ?

— Значит, возможно. — Он развернулся. — Камеры?

Дейзи рассказала про регистратор. Донован слушал, подняв брови, а когда она закончила, посмотрел на серую коробку в подсобке таким взглядом, каким смотрят на аппарат, из которого достали грязное бельё.

— Мистер Пакетт, — сказал он. — Старый Пакетт. Это его конструкция. Он везде такие ставил. Сам собирал, из запчастей. Говорил, что надёжнее магазинных.

— Я понимаю, что это моя вина, что я не…

— Да не вина это, — спокойно перебил шериф. — Просто факт. Теперь вот что. — Он сложил руки на животе и посмотрел на неё долгим, почти отеческим взглядом. — Мисс Маккензи. Я вам скажу честно, как человек, который двадцать лет в этой форме. Состава преступления тут нет. Никто вас не трогал, ничего не взял, никому не угрожал. Записки заботливые. Вы мне сами говорите, что там про сельдь и про сон.

— Это не забота, — сказала Дейзи ровно.

— Я понимаю, что вам так кажется. Но суду кажется по-другому. Суду нужна угроза. А тут… ну, поклонник. Может, кто-то тайком влюблён. Такое бывает. — Он бросил быстрый взгляд на Эвана, и Эван почувствовал, как у него загорелись уши. — Мой совет: замки сменить, камеры поставить новые, и если что-то повторится, звоните. А раздувать не надо. Городок маленький. Люди любят поговорить. Пойдёт слух, что в «Утренней соли» кто-то по ночам бродит, и вы сами понимаете, что будет с туристами.

Дейзи молчала. Эван увидел, как она сжала зубы так, что на скуле дёрнулась жилка. Она хотела возразить, и он знал это, потому что видел это выражение раньше, когда она спорила с поставщиками.

— Спасибо, шериф, — сказала она. — Я поняла.

— Звоните, если что, — повторил Донован, надел фуражку и вышел. Дверь закрылась за ним с тем самым скрипом, который Эван теперь слышал каждым нервом.

Дейзи посмотрела на закрытую дверь, потом на Эвана.

— Хочешь сказать «я же говорил»? — спросила она без злости.

— Я ничего не говорил.

— Вот именно. — Она вздохнула и вдруг показалась очень усталой и очень молодой. — Спасибо, что пришёл.

— Мэгги…

— Я знаю, что Мэгги. — Она улыбнулась, коротко, одним уголком рта. — Иди. У тебя там хлеб остынет.

Он вышел. Но к пекарне не пошёл.

Эван и сам не знал, зачем свернул на Якорную. Просто ноги понесли. Он дошёл до перекрёстка и остановился, потому что на углу, где в прошлый раз стояла серебристая «Ауди», теперь было пусто. А через дорогу, в здании, которое до лета занимала скобяная лавка, горела вывеска. Тёмно-зелёная, с золотыми буквами, стильная, дорогая, не из тех, что делают в Ферн-Харборе:

«Вейл & Ко. Бистро».

Он видел её раньше. Бистро открылось примерно месяц назад, под шум небольшого скандала, потому что владельцы не успели получить какое-то разрешение, и в городской газете выходила заметка. Эван не придавал этому значения. Новое заведение, конкуренты. В Ферн-Харборе их было достаточно.

Он перешёл улицу и остановился перед стеклом. Внутри всё выглядело безупречно: тёмное дерево, латунные светильники, белые скатерти, ни одной лишней детали. Никакого уюта, зато вылизанная дороговизна. Столики пока пустовали, бистро открывалось в пять. Между ними двигался мужчина в белой рубашке с закатанными рукавами и расставлял стулья.

Высокий. Подтянутый. Седина на висках, аккуратная, как будто её тоже кто-то расставил по местам. Движения плавные, довольные, хозяйские.

Эван смотрел на него и чувствовал, как внутри у него медленно холодеет.

Он знал это лицо. Две недели назад этот человек заходил в «Харт и мука» в половине девятого утра, купил буханку ржаного, заплатил пятидесятидолларовой банкнотой, не взял сдачи и, прежде чем уйти, задержался у витрины и сказал: «У вас прекрасное место, мистер Харт. Жаль, если оно останется просто пекарней». Он представился. Эван тогда даже запомнил имя, потому что оно прозвучало так, как произносят имена, которые рассчитывают на то, что их запомнят.

Лоренс Вейл.

Эван тогда подумал: чудак. Потом подумал: богатый чудак. Потом пошёл печь хлеб. А теперь стоял на тротуаре и смотрел на этого человека сквозь стекло, и одновременно, как два кадра, накладывающихся друг на друга, в голове у него шли два воспоминания: серебристая «Ауди» с массачусетскими номерами и рука на руле, держащая картонный стаканчик.

Это не мог быть он. Совпадение. Бостон большой. Он не знал, что Дейзи приехала из Бостона. Хотя нет, знал. Она говорила: «Я оттуда уехала, и точка», и больше никогда.

Мужчина в бистро выпрямился, потянулся и вдруг повернул голову к окну. Эван не успел отступить. Их взгляды встретились через стекло.

Лоренс Вейл улыбнулся. Тепло, по-приятельски, чуть приподняв брови, как здороваются со знакомым. Потом взял со стойки картонный стаканчик, тот самый, белый, с зелёной полосой, поднял его в лёгком, почти шутливом приветствии и отпил.

Эван стоял, не двигаясь, и чувствовал, как у него на спине выступает холодный пот.

А потом сделал то, чего не ожидал от себя. Кивнул в ответ. Повернулся и ушёл, не оглядываясь. Дошёл до угла, свернул и только там остановился и сказал вслух, тихо, одному себе:

— Дейзи я пока не скажу.

Почему, он и сам не смог бы объяснить. Просто в тот момент ему показалось, что если он произнесёт это имя при ней, что-то необратимо сломается. И он ещё не знал, что молчание тоже ломает.