Последний порт

Гласхавн оказался городом, сделанным из света.

Я понял это ещё на подходе. Сначала думал, что глаза обманывают: на берегу переливалось что-то прозрачное, цветное, как будто на скалы разлили радугу и она застыла. Потом, подойдя ближе, увидел, что весь порт увешан стеклом. Стеклянные поплавки для сетей, зелёные, голубые, дымчатые, висели на каждом доме гроздьями. Стеклянные флюгеры вертелись на крышах. Фонари на причалах были стеклянными, и в утреннем солнце они вспыхивали десятками красок.

— Гласхавн, — сказал Эмиль, который читал вслух по памяти. — Население четыреста двенадцать человек. Основное занятие: стеклодувное ремесло и рыбная ловля. Официально последний порт архипелага. Дальше по лоции «навигация не рекомендуется».

— Не запрещена? — уточнила Лина.

— Не рекомендуется. Это мягче.

— Вот это да. Мне нравится, что у Гильдии есть такие формулировки.

Мы встали у дальнего причала, под скалой, где стояла единственная пустая стоянка. Рядом на швартовах покачивались несколько рыбацких лодок и один огромный, старый, невероятно красивый парусник с выцветшими бортами. Никакого флага. Никакого имени. Он, кажется, стоял здесь не один год.

— Нужны припасы, — сказал я. — Вода, хлеб, всё, что есть. Лина, у тебя остались деньги?

— Четыре скиллинга. Но мне кажется, что нам здесь деньги не пригодятся.

— Почему?

— Посмотри на людей.

Я посмотрел.

Они стояли на причалах и в дверях домов, и все до одного, мужчины, женщины, дети, смотрели на «Агату». Не враждебно. Не любопытно. Они смотрели так, как смотрят на человека, о котором слышали много лет, но уже перестали верить, что он придёт.

— Они её знают, — тихо сказала Агата.

— Откуда?

— Не знаю. Но я чувствую. Они ждали.

Ко мне подошёл высокий, сутулый старик с лицом, как вырезанным из корня. Борода у него была белая, спутанная, на левом глазу бельмо. В руках он держал стеклянный фонарь без свечи. Остановился в шаге от борта, посмотрел на кедр, потом на меня.

— Позволишь? — спросил он хрипло.

— Что?

— Коснуться.

Я кивнул. Он осторожно положил ладонь на планширь и закрыл здоровый глаз. Лицо его, жёсткое, изрезанное морщинами, вдруг разгладилось, как у человека, который долго нёс тяжесть и наконец поставил её на землю.

— Он правда её построил, — выдохнул старик. — Он говорил, что построит. Тридцать лет назад. Я не верил.

— Кто? — спросил я.

— Мёллер. Ансгар Мёллер. — Он открыл глаз. — Зови меня Ове. Ове Лунд. Заходите, дети. У меня есть хлеб, пиво и очень длинный рассказ.

Таверна «Прозрачная сельдь» была самым странным заведением, в каком мне доводилось бывать. Стены из зелёного бутылочного стекла, столы из старых корабельных досок, потолок, увешанный стеклянными рыбами. Свет проходил сквозь них и ложился на пол пятнами, как подводные тени.

Ове Лунд усадил нас за большой стол, поставил кувшин с тёмным пивом, положил огромный каравай и сыр, и пока мы ели, сидел напротив и просто смотрел. Я не помню, когда я так ел. Лина откусывала хлеб так жадно, что Эмиль деликатно пододвинул ей свою долю.

— Скажите, господин Лунд, — произнёс он осторожно, отложив нож. — Вы плавали с Мёллером?

— Двадцать лет. — Ове налил себе пива. — Я был вторым штурманом на «Кронборге». Мы строили маяки. Ансгар был лучшим картографом на архипелаге и чудаком, каких поискать. Он мечтал дорисовать карту до конца. Не до того, что есть. До настоящего конца. Знаешь, как он говорил? «Мир не кончается там, где мы перестали рисовать».

Лина затаила дыхание.

— У него был ученик, — сказала она.

— Был. — Лицо Ове стало серым. — Мальчик из знатной семьи. Умный, спокойный, вежливый. Все его любили. Он единственный не боялся Мёллера. Звали его Вильхельм.

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось.

— Вильхельм Рафн, — сказал Эмиль.

— Тогда он был просто Вилли. Двадцать лет. Худой, как жердь, и такой серьёзный, что хотелось его обнять и накормить. — Ове невесело усмехнулся. — Ансгар любил его, как сына. Больше, чем сына.

— У него была дочь, — сказала Агата.

Все вздрогнули. Голос шхуны прозвучал не у борта, а из-под потолка, из зелёного стекла, как будто сама таверна заговорила. Ове поднял голову и посмотрел вокруг без удивления.

— Это ты? — спросил он.

— Я.

— Ты слышишь стекло?

— Я слышу всё, что сделано рядом с дубом и кедром. Стекло у вас хорошее. Оно помнит огонь.

Ове кивнул так, будто это был самый естественный ответ в мире.

— Да, — сказал он. — У него была дочь. Агата. Девочка лет десяти. Ходила за ним по пятам. Мечтала о корабле. Однажды они с Ансгаром построили маленькую лодку и ушли втроём: он, девочка и Вилли. Недалеко, на день, на юг. Вернулись двое.

— Вернулись… — сказал Эмиль.

— Ансгар и Вилли. Без девочки. Ансгар молчал месяц. Потом сказал, что она уплыла дальше. Что она «не потерялась, а ушла». Я никогда не понимал. Он больше не позволял о ней говорить. Через год он решил идти к краю. Всерьёз. С самой крепкой командой, с запасами на два месяца. На «Кронборге». Нас было двадцать человек. Вилли шёл штурманом.

Он замолчал и несколько секунд смотрел в кружку.

— Мы дошли, — сказал он. — Не знаю, как. Тот туман, через который вы шли, он нас тогда пропустил. Мы прошли «Зеркало» без ветра, на вёслах. Мы дошли до самого края. Там стоит маяк. Старый, каменный, одинокий. Мёллер зажёг его. Огонь горел синим. Мы смотрели на него и думали, что это конец. Что мы сделали то, что не удавалось никому.

— И?

— И там что-то есть, — сказал Ове. — За краем. Я не знаю, что. Я видел только огни. Много огней. Далеко. И слышал… Голоса. Не человеческие. Скрип дерева, вздохи. Корабли. Живые корабли. Они звали. Я чувствовал, как они зовут Агату. Ансгар, когда услышал, упал на колени и заплакал.

Я сидел, вцепившись в край стола, и чувствовал, как под моей ладонью дрожит доска. Агата слушала.

— А Рафн? — спросила Лина.

— Вилли побелел как мел. Он стоял на палубе, смотрел на эти огни и вдруг закричал. Не слова, просто крик. Потом упал. Мы думали, что обморок. Ансгар привёл его в чувство и сказал: «Ты вернёшься. Расскажешь, что край существует. Что мы дорисуем карту с другой стороны. Что я останусь здесь, на маяке, пока не придёт корабль, который сможет завершить». — Ове сжал кулаки. — Вилли кивнул. Мы повернули. Он вернулся с нами. А потом, в Вальмаре, я слышал, как он говорил в Совете: «Мёллер пропал в тумане. Дальше плыть некуда».

— Он солгал, — выдохнула Лина.

— Он испугался, — тихо сказал Ове. — Это не одно и то же. Он увидел то, что оказалось больше его. Огромное. Непонятное. Он был молод. Он не вынес. А потом, чтобы никто не узнал, что он не вынес, он начал стирать. Сначала упоминания. Потом листы. Потом людей, которые что-то помнили. Меня не тронули, потому что я напился так, что забыл половину. Сделал вид, что забыл вторую. Теперь, когда он стал гильдмейстером, ему слишком много надо прятать. Ложные маяки, остров Палаты, пустые листы. Всё на одной лжи: «Дальше нет».

— Но дальше есть, — сказал я.

— Есть. — Ове посмотрел на меня здоровым глазом. — И ты едешь туда, парень. Потому что корабль, которого мы ждали тридцать лет, построил такой же мальчишка, каким был Вилли. Только тебя не напугало.

Мне хотелось возразить, что меня напугало ужасно, что я боюсь вообще всего, но Агата вмешалась мягко:

— Тео не напугали огни. Его напугала пустота. Это разные вещи.

— Может быть, — кивнул старик.

Мы просидели в «Прозрачной сельди» до полудня. Ове рассказывал о Мёллере, о маяке, о том, как вдоль пути в старые времена ставили стеклянные поплавки, чтобы корабли находили дорогу по солнечным зайчикам. Про то, что в Гласхавне до сих пор по ночам выкладывают на причале стеклянную тропу «для тех, кто вернётся». Про то, что каждый ребёнок здесь с детства знает слова «Ты дойдёшь» и не знает, откуда они.

А потом в дверь вбежал мальчишка лет восьми, весь красный, запыхавшийся, и закричал:

— Дядя Ове! В заливе корабль! Огромный! Чёрный! С серебряными парусами!

Все замерли.

— «Реестр», — сказала Лина.

— Он обошёл туман, — сказал Эмиль. — Через северный фарватер. Он длиннее, но безопасный. Значит, Рафн всё это время шёл за нами.

Ове встал. Он вдруг как будто стал выше, моложе.

— Слушайте, — сказал он негромко. — У нас тут четыреста человек, и ни один из них не любит Гильдию. Рафн войдёт в порт. Ему придётся. Он станет требовать, угрожать, уговаривать. Мы будем вежливо отвечать, что никаких шхун не видели. Это даст вам время до ночи.

— Что мы будем делать ночью? — спросил я.

— Уходить. — Ове улыбнулся. — Я выложу стеклянную тропу. Пока «Реестр» стоит у главного пирса, вы выйдете с западной стороны, по мелководью, где он не пройдёт. А потом идите на юг, за «Колодец Мёллера», туда, где карта кончается. Там ваш путь.

— А припасы? — спросила Лина.

— Весь порт будет носить вам хлеб по одному караваю, чтобы никто не заметил. Все так делают, когда кого-то нужно спасти. Это традиция.

— Спасибо, — сказал я. Горло перехватило.

— Не благодари, парень. Просто дойди.

К вечеру «Железный реестр» встал у главного пирса. Он был огромен. Его чёрный борт закрыл половину заката. Рафн сошёл по трапу в сопровождении двух офицеров, любезный, спокойный, с тонкой улыбкой. Я видел это из щели в доках, где мы затаились с Агатой. Видел, как он заговорил с Ове, как положил ладонь на стеклянный поплавок, как посмотрел на закат. В этом жесте не было злобы. Только тяжёлая, молчаливая усталость.

Лина стояла рядом, и я почувствовал, как её рука коснулась моей.

— Он не монстр, — прошептала она. — Это самое страшное.

— Да, — сказал я.

— Всё равно придётся его остановить.

— Да.

Ночью, когда над Гласхавном взошла луна, на западном причале загорелась тонкая цепочка стеклянных огоньков. Они уходили в темноту, к югу, как нитка бус на чёрном бархате. Мы отвязались и пошли по ним, тихо, без парусов, под одними вёслами. Весь город стоял у окон. Я видел ладони, прижатые к стёклам. Слышал, как кто-то тихо, почти шёпотом, пел.

«Ты дойдёшь», — пел Гласхавн нам вслед. «Ты дойдёшь».

Судовой журнал порта Гласхавн, запись Ове Лунда, хозяина таверны «Прозрачная сельдь». Тридцать лет назад ушёл «Кронборг». Сегодня ушла «Агата». Вечером гильдмейстер Рафн спрашивал, не видели ли мы кедровую шхуну. Мы ответили, что у нас в Гласхавне, как известно, много стекла, а кедра нет. Гильдмейстер поблагодарил и сказал, что подождёт до утра. Впервые за тридцать лет я позволил себе выпить за его здоровье. С искренним пожеланием, чтобы он наконец вспомнил, что видел.