Гость на борту

Эмиль Вестергор очнулся в полдень и первым делом спросил, который час. Не «где я», не «кто вы», не «почему вы меня вытащили». «Который час». Я понял, что нам предстоит долгий путь.

— Двенадцать, — сказала Лина, не поднимая головы от карты. — День, если интересно. Четверг.

— Рапорт нужно было подать до восьми утра, — сказал Эмиль. Он лежал на койке, бледный, с повязкой на лбу, и смотрел в потолок так, как смотрят в лицо судьбе. — Я уже опоздал.

— Ты утонул, — заметила Лина. — Считай, что у тебя уважительная причина.

— Утонувших не принимают в расчёт. Утонувшие не пишут рапорты. Я не утонул, значит, обязан.

— Какая прелесть, — сказала Лина. — Тео, можно я его выброшу за борт? Просто на минуточку?

— Нельзя, — ответил я.

— Жаль.

Эмиль посмотрел на неё. Потом, очень внимательно, на её жилет с срезанным серебряным кантом, и в его глазах что-то щёлкнуло, как замок.

— Вы из Гильдии, — сказал он.

— Была.

— Беглая.

— Уволенная по собственному желанию, — поправила она. — Хотя, возможно, и без согласия руководства.

— Это уголовное дело.

— Это очень длинный разговор, который мы не будем вести, пока ты лежишь с разбитой головой.

Я стоял в дверях каюты, которая была не каютой, а нишей в корме, и смотрел на них обоих. Если бы мне сказали три дня назад, что я окажусь рефери между гильдейской беглянкой и сыном порта, я бы рассмеялся и пошёл подметать.

Агата молчала долго. Потом сказала так, чтобы слышал только я:

— Он пахнет формулярами. Бумагой и сургучом. Я не доверяю этому запаху.

— Он потерял корабль и чуть не утонул, — шёпотом ответил я.

— Тем хуже. Такие люди, когда теряют, ищут виноватых.

Я хотел возразить, но понял, что она, пожалуй, права. А ещё понял, что в нашей экспедиции, кажется, было слишком много людей, которые не знали, чего хотят.

К вечеру мы подошли к Хавнс-Роэ.

Это был крошечный остров на юго-востоке архипелага, сплошь покрытый красными крышами, как будто кто-то высыпал на скалу горсть кирпичей. Здесь жили рыбаки, их жёны, бесконечное количество кошек и ровно одна лавка, торговавшая всем, от якорей до леденцов. Над гаванью висели сети, сушилась треска, и пахло дымом и солью так густо, что хотелось наесться этим запахом.

Мы встали у дальнего пирса. Эмиль, к моему удивлению, вышел на палубу сам, с повязкой, в чужой рубахе, и твёрдым голосом сказал:

— Юнгу Нильса нужно отправить обратно. Он несовершеннолетний, не обученный, и в погоне не участвует. Найдите ему рыбака, который идёт на Вальмар.

— Я думал об этом, — сказал я. — Спасибо.

— Это не любезность. Это правило.

— Я так и понял.

Я нашёл рыбака быстро: добродушный старик по фамилии Хольм, дальний родственник Лины, как выяснилось позже, обещал доставить мальчика в порт к утру. Нильс прощался со мной, тряся руку, и в конце вдруг сказал с серьёзностью, какая бывает только у пятнадцатилетних:

— Если что, я скажу, что вы меня спасли.

— Скажи, что я был вежлив.

— Скажу.

Только когда его лодка скрылась за мысом, я заметил, что Эмиль стоит на корме с очень спокойным лицом. И не обратил на это внимания. Это была ошибка, которой я потом долго не прощал себе.

Мы с Линой пошли на рынок. У меня было одиннадцать золотых скиллингов, нажитых за три года, и я собирался потратить половину на припасы. Лина шла рядом, прячась под капюшоном, и объясняла, что в портах нужно говорить поменьше, слушать побольше и никогда не смотреть людям в глаза слишком долго.

— Почему?

— Потому что запомнят.

Рынок на Хавнс-Роэ был шумным, пестрым, пахнущим копчёной рыбой и мокрой шерстью. Торговка по имени Метте продавала хлеб, огромные круглые караваи с тмином, и, пока я выбирал, поглядывала на меня так, будто знала что-то, чего не знал я.

— Ты не здешний, — сказала она наконец.

— Из Вальмара.

— Из верфей, значит. — Она взвесила хлеб на руке. — Руки у тебя рабочие. Только глаза странные. Беспокойные.

— Просто не выспался.

— Нет, — возразила Метте. — Беспокойные глаза бывают у тех, кто собирается уйти. — Она понизила голос. — Скажу тебе одно, парень, и больше не спрашивай. Если идёшь на юг, к краю, не иди. Тридцать лет назад ушёл туда старый картограф со своим учеником. Вернулся один ученик, бледный, молчаливый, и сказал, что мастера забрал туман, а дальше плыть некуда. С тех пор ни один корабль оттуда не вернулся. Даже те, кто просто плыл мимо.

— Тридцать лет, — повторил я. — Картограф?

— Да, был такой. Мёллер, кажется. Добрый человек, говорили. Строил маяки, всё мечтал дорисовать карту до конца. Потом исчез. — Она вздохнула. — А потом пришли люди из Гильдии и сказали, что дальше плыть незачем: там ничего нет. И все поверили. Удобно, когда нечего больше искать.

Я купил два каравая и десять фунтов солёной трески. Метте положила сверху пучок сушёных трав и сказала:

— На счастье. Тебе пригодится.

Лина стояла чуть в стороне, у лотка с лентами, и вдруг резко дёрнула меня за рукав.

— Не оборачивайся, — прошептала она. — У рыбного ряда, в коричневом плаще, с булавкой на воротнике.

Я обернулся, конечно. Любой на моём месте обернулся бы.

У рыбного ряда стоял невысокий круглолицый человек, ничем не примечательный: обычная шапка, обычный плащ, обычное лицо, которое тут же забываешь. Но на воротнике у него блестела тонкая серебряная булавка в виде свёрнутого листка. Он разговаривал с хозяином лавки, и тот рассказывал что-то, активно жестикулируя. Потом человек достал из кошелька монету и положил на прилавок. Потом ещё одну.

— Торвальд Ильм, — сказала Лина. — «Слухач». Гильдия платит таким людям по скиллингу за каждое слово, которое они узнают. Он ходит по рынкам и покупает истории. Любые. Особенно про корабли, которых не должно быть.

— Он ищет нас?

— Он ищет кедр. — Лина смотрела на него с холодной, спокойной ненавистью. — Он спрашивает про шхуну, которая пахнет лесом, и про мальчика, у которого на ладонях следы рубанка.

Я посмотрел на свои ладони. Следы действительно были.

— Прячь руки, — сказала Лина. — Пошли, тихо, как будто мы просто влюблённая парочка.

— Мы что?

— Идём, Тео. Не спорь.

Она взяла меня под руку. Я шёл, чувствуя, как горят уши, и старался смотреть на лотки, а не на человека в коричневом плаще. Мы миновали ряд ловцов омаров, повернули за угол и ускорили шаг. Торвальд Ильм не обернулся. Но когда мы уже были у пирса, я услышал позади его голос, негромкий, мягкий, как масло:

— Метте, дорогая, а этот мальчик, который у тебя хлеб покупал, куда пошёл?

Мы побежали.

Лина первой взлетела на борт и крикнула что-то Агате, и шхуна отдала концы раньше, чем я успел оттолкнуться от пирса. Мы вышли из гавани, поставив только стаксель, потому что ставить грот времени не было, и я видел, как на пристани собирается маленькая толпа, и в её центре стоит человек в коричневом плаще и спокойно записывает что-то в блокнот.

— Он знает, что мы здесь были, — сказал я.

— Знает, — согласилась Лина. — Но не знает, куда мы идём. Это уже что-то.

Я хотел ответить, что надо бы пересчитать запасы, и тут заметил, что Эмиль Вестергор, который весь вечер сидел в тени у грот-мачты, поднялся и очень спокойно подошёл к нам.

— Я хотел бы сообщить, — сказал он, — что отправил рапорт.

Я не сразу понял.

— Какой рапорт?

— Мой. О месте стоянки шхуны, о составе экипажа и о направлении движения. С юнгой Нильсом. Он вручил запечатанное письмо рыбаку Хольму, и тот передаст его в порт. Я указал также, что вы проявили благородство при моём спасении, — добавил он. — Это тоже важно отметить. Честность требует.

Я стоял на палубе корабля, которого не существовало, рядом с человеком, который только что выдал нас Гильдии, и думал, что у меня очень простая жизнь: либо кто-то спасает меня, либо я спасаю кого-то, и в обоих случаях заканчивается всё одинаково плохо.

— Эмиль, — сказал я.

— Да?

— Вы идиот.

— Я надзиратель, — поправил он. — Это иногда одно и то же.

Судовой журнал шхуны «Агата», третья запись, составленная штурманом Л. Хольм под диктовку корабля. Порт Хавнс-Роэ. Закуплено: хлеб, треска, тмин. Получено: сведения о старом картографе Мёллере, ушедшем к краю тридцать лет назад. Обнаружен слухач Гильдии. Обнаружен рапорт. Гость на борту вёл себя безупречно по всем правилам и тем самым подвёл всех. Корабль просит записать: «Он пахнет не только формулярами. Он ещё и страхом. Это обнадёживает».