Приказ догнать

Судовой журнал порта Вальмар, личная запись младшего надзирателя Э. Вестергора. Четверг, три часа утра. Вызван в кабинет отца, надзирателя порта Харальда Вестергора. В кабинете находился второй человек: гильдмейстер Вильхельм Рафн, высокий, седой, в плаще с серебряным кантом, с очень вежливым голосом. Отец стоял. Это впервые на моей памяти. Гильдмейстер заметил, что шхуна, прошедшая цепь, является «объектом гильдейской собственности» и подлежит возврату любыми средствами в пределах разумного. Слова «в пределах разумного» он произнёс очень тихо. Отец ничего не сказал. Мне выдали куттер «Чайка», юнгу Нильса и запас на трое суток. Приказ: догнать, задержать, вернуть. Я спросил, что внутри шхуны ценного для Гильдии. Гильдмейстер улыбнулся. Отец отвёл глаза. Ответа не было.

А мы тем временем шли на юго-восток, и ночь над нами была такой огромной, что мне хотелось втянуть голову в плечи.

Лина стояла у штурвала, а точнее, рядом с ним, потому что штурвал у Агаты оказался декоративным: корабль, как выяснилось, предпочитал, чтобы с ним разговаривали. Лина разговаривала по-своему: быстро, отрывисто, с вопросами, на которые не ждала ответа. Звёзды она читала так, как я читаю чертежи: не глядя, всем телом. Она назвала три созвездия и одну планету, и я понял, что совершенно ничего не понимаю в том, как устроено небо.

— Курс на юго-восток, — сказала она наконец. — Через два часа начнётся рассвет, а там я бы хотела уйти в Лангернские рифы. Гильдейские корабли обходят их стороной, считается, что там опасно. На самом деле там просто нужно знать проходы.

— Ты знаешь проходы? — спросил я.

— По картам. Живьём не видела.

— Отлично, — сказал я. — Прекрасно. Вдохновляющая новость.

— А я слышу воду, — вмешалась Агата. — Рифы поют. Низко, глухо. Я не знаю, как объяснить: каждый камень — как струна, и по ним можно играть.

Лина повернулась ко мне с выражением человека, которому одновременно хочется смеяться и плакать.

— Нас ведёт корабль, который слышит рифы, и штурман, которая не видела их вживую, — сказала она. — Если мы выберемся, я сама напишу об этом в книгу.

— Если мы выберемся, я тебе помогу, — пообещал я.

Рассвет пришёл серый, мокрый, с ветром, который менялся каждую минуту. Небо напоминало мятую бумагу. Горизонт на востоке был чёрным, и в нём, как в глазу кошки, мерцала тонкая желтая полоса. Я посмотрел за корму и увидел на западе, там, где остался Вальмар, крошечный белый парус.

— Он идёт, — сказал я.

— Конечно, идёт. — Лина даже не оглянулась. — Говорила же: бульдог.

Куттер «Чайка» был лучше Агаты по всем меркам Гильдии: узкий, быстрый, окованный медью, с двумя парусами, поставленными так, что любой моряк залюбовался бы. Он шёл ровно, рассекая воду, и расстояние между нами сокращалось с каждой минутой. Через час я различал на палубе фигуру в мундире: Эмиль стоял у штурвала, прямой, неподвижный, как будто его привязали к мачте.

— Мы не уйдём на открытой воде, — сказал я. — Он быстрее.

— Поэтому рифы, — ответила Лина.

— Агата?

— Идём, — тихо сказала шхуна. — Но, Тео, послушай. Я не умею быть послушной. Я могу вести, только если ты не будешь меня держать. Не руками. Понимаешь? Слушай воду и разреши мне.

— Как это — разрешить?

— Ты поймёшь.

Мы вошли в Лангернские рифы, когда солнце было ещё за облаками. Я никогда не видел ничего подобного: чёрные зубья скал торчали из воды без порядка, как будто великан высыпал изо рта камни. Между ними кипела вода, белая, злая, и ветер выл так, что приходилось кричать. Лина что-то кричала про проход на третьем камне, я не слышал. Я держал руль, и руль вырывался из рук, и каждое моё движение казалось неправильным.

— Тео! — закричала Агата. — Отпусти!

— Если я отпущу, мы разобьёмся!

— Ты сам себя бьёшь! Отпусти, слушай, где вода хочет идти!

Я закрыл глаза. Это было безумие: стоять на палубе, посреди рифов, с закрытыми глазами. Но в тот момент мне вдруг почудилось, что я слышу то, о чём говорила Агата. Не ушами. Ладонями. Под ладонями, на штурвале, вибрировала не рулевая колонка, а вода. Тугая, живая, ищущая выход. Она давила то справа, то слева, то снизу, и в этих толчках был ритм: два шага влево, один вправо, пауза, снова вправо. Я не знал, откуда пришло это знание. Но я разжал пальцы.

Шхуна пошла сама.

Это было как танец. Она скользила между камнями, наклонялась, обходила пенные гребни, и я стоял посреди палубы с пустыми руками и чувствовал, что все мои строительные навыки, вся гордость за каждую доску, были лишь малой частью того, что на самом деле связывало нас. Агата была не кораблём, который я построил. Она была кем-то, с кем я должен был научиться разговаривать.

— Корабль не спрашивает, готов ли ты, — сказала она, и её голос прозвучал внутри меня, а не снаружи. — Он спрашивает, хватит ли тебе смелости.

Я кивнул, хотя она не могла этого видеть, и открыл глаза. Мы были уже в самой глубине рифов. Позади остались два ряда камней. Лина, вцепившаяся в бизань-мачту, смотрела на меня так, будто увидела нечто, чего не ждала.

— Ты это сделал, — сказала она.

— Это сделала она.

— Вы оба, — поправила Агата. — Не будем делить.

А потом пришёл шквал.

Он налетел сбоку, не предупредив, без единой тучи на подходе, тёмная стена, поднявшаяся прямо из воды. Ветер ударил в грот так, что шхуна легла на борт, и я услышал собственный крик, и ещё чей-то крик, и треск, но не нашего дерева, а чужого, откуда-то сзади.

Я обернулся.

«Чайка» вошла в рифы вслед за нами. Эмиль, видимо, решил, что раз проход есть, то и ему он доступен. Но у него не было Агаты. Куттер лёг на левый борт, его паруса хлопнули, как крылья подстреленной птицы, и мачта, медная, тонкая, красивая, переломилась у основания. Она упала, сметя за собой часть палубы. Куттер развернуло боком, ударило о скалу, и с него смыло двоих. Один исчез в пене и снова вынырнул, цепляясь за обломок. Второй показался на миг и снова ушёл под воду.

— Он утонет, — сказала Лина.

— Он гонится за нами, — сказал я.

— Вот именно.

— Я не могу…

— Тео. — Её голос был жёстким. — Это не лодка с картошкой. Если ты повернёшь в этот шквал, мы можем потерять Агату.

Я смотрел, как человек с обломком мачты в руках отчаянно загребает свободной рукой, как вторая фигура в мундире показывается на поверхности и снова пропадает. Эмиль. Мальчик, которого я видел в первый раз ночью у будки и в последний, как я думал, у цепи. Он гнался за нами с честностью зануды, и это было смешно и печально.

— Агата, — спросил я. — Мы можем?

Левый иллюминатор вспыхнул. Не мягко, как обычно, а ярко, почти слепяще.

— Я не знаю, — сказала она. — Но если ты спросишь меня, готова ли я… я отвечу, что ты задаёшь неправильный вопрос.

— Какой правильный?

— Хватит ли тебе смелости.

Я развернул штурвал.

Это было самое глупое решение в моей жизни. Это была самая дорогая минута, которую мне довелось прожить. Шхуна сделала разворот на месте, лёжа боком к волне, и мы пошли обратно, сквозь пену, сквозь камни, сквозь ветер, который вырывал дыхание. Я кричал Лине, чтобы она бросила канат. Лина бросила, потом второй, потом сама перелезла через планширь и вцепилась в сетку. Я никогда не видел, чтобы человек так злился и так отчаянно спасал.

Мы вытащили сначала юнгу. Он был худой, как тростинка, с огромными глазами, и выдохнул только одно слово: «Нильс». Потом нашли Эмиля. Он держался за обломок мачты, посиневший, без шапки, с рассечённым лбом. Когда я схватил его за ворот и потащил наверх, он открыл глаза, увидел меня и сказал совершенно ровно:

— Кассель. Вы нарушаете правила спасения. Спасённого нужно сначала зафиксировать.

— Заткнись, — сказал я. — Пожалуйста. Просто заткнись.

Он замолчал и потерял сознание.

Шторм прошёл так же внезапно, как налетел. Через полчаса небо стало бледным, голубым, а рифы остались позади, как чёрные следы на песке. Куттер «Чайка», потерявший мачту, медленно дрейфовал на запад, и никто не пытался его вернуть. Агата шла ровно и тихо, как будто ничего не случилось.

Эмиля мы уложили на нашу единственную койку. Юнга сидел рядом, пил горячий бульон и смотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что поменял правила мира.

— Ты сумасшедший, — сказала Лина. Она сидела на палубе, мокрая, с красными руками, и в её голосе не было ни злости, ни упрёка. — Ты же понимаешь, что теперь у нас на борту сын надзирателя?

— Понимаю, — сказал я.

— И что он нас с первой же минуты будет считать преступниками.

— Понимаю.

— Но ты всё равно развернулся.

— Да.

Она вздохнула, откинулась на мачту и очень тихо произнесла:

— Ладно. Значит, с тобой стоит идти.

Судовой журнал шхуны «Агата», вторая запись. Спасены двое: младший надзиратель Эмиль Вестергор, юнга Нильс. Куттер «Чайка» потерян. Штурман отметила на карте Лангернские рифы как «опасные, но проходимые для тех, кто умеет слушать». Капитан впервые назван в журнале капитаном. Он этого пока не заметил.