Два иллюминатора

Первый час я был уверен, что сплю. Второй час я был уверен, что сошёл с ума. К третьему я устал быть в чём-то уверенным и просто сидел на бочке рядом со шхуной, жевал вчерашний хлеб и слушал, как она рассказывает про себя.

Рассказывать, по правде, было нечего. Агата помнила запах дыма, помнила руки, которые гладили её, когда она была ещё стволом, и помнила голос: низкий, усталый, с хрипотцой. Он говорил с ней много ночей подряд, пока рубил, пилил и сушил. Имени она не помнила. Лица тоже. Помнила только слова, которые он повторял каждый вечер, как молитву:

— «Ты дойдёшь. Я буду ждать там, где кончается карта».

— Ты хотя бы знаешь, где это? — спросил я.

— Нет. — Левый иллюминатор слегка потемнел, как будто Агата отвела взгляд. — Но вода знает. Я слышу её, Тео. Вот эту бочку я слышу целиком: как в ней стоит дождевая вода, как она устала стоять. А если встать у воды покрупнее… — Она замолчала. — Это трудно объяснить. Там, за мысом, есть течение. Оно идёт не туда, куда идут все течения. Оно идёт к краю.

Я посмотрел на бочку. Потом на шхуну. Потом на свои руки, мозолистые, в занозах, руки подметальщика стружки, которые за одну ночь собрали корабль, не сделав ни одной ошибки.

— Откуда ты знаешь моё имя?

— Ты сам сказал, когда строил. Всю ночь бормотал: «Тео, держи ровнее, Тео, ты же можешь». — В голосе послышалась улыбка. — Ты разговариваешь со своей работой. Это хорошая привычка.

Мне стало неловко. Я не помнил, чтобы бормотал. Но, возможно, дело было в том, что мне никто и никогда не говорил, что у меня что-то хорошо получается. Так что я сделал единственное, что приходило в голову: стал красным, как закат, и принялся осматривать такелаж.

Я нашёл в нём несколько мелочей: перетёртый шкот, плохо посаженный блок, запасной парус, свёрнутый в трюме так аккуратно, словно его уложила чья-то заботливая рука. Это была моя работа, но я не мог вспомнить, как делал её. Агата подсказывала. Мягко, невзначай: «Левее, мне там неудобно», «А вот здесь затяни, я не люблю, когда болтается». Я слушал и понимал, что корабль, у которого есть вкус и привычки, перестаёт быть вещью. Очень быстро.

К полудню я принял решение, которого сам от себя не ожидал: никому ничего не говорить. До возвращения Брауна. Пусть решает мастер. Если он вернётся, увидит шхуну, разозлится, пожалуй, пнёт ногой бочку, а потом сядет и скажет «ну, показывай». Я почти слышал, как он это произносит.

Решение продержалось ровно до четырёх часов дня.

В четыре на верфь вошёл человек в сером сюртуке с серебряным кантом. Я знал этот кант. Все в Вальмаре знали его: цвет Гильдии картографов, единственной организации, которая имела право решать, куда в архипелаге можно плыть, а куда нельзя. За ним шли двое помощников, молодых, в одинаковых шапках, с одинаковым выражением на лицах: «Мы здесь не по своей воле, но будем очень стараться».

— Младший инспектор Кнуд Скьёль, — представился серый сюртук и сунул мне под нос бумагу с тремя печатями. — Распоряжение гильдмейстера Рафна. В связи с участившимися случаями незаконных выходов в море все суда без регистрации и без отметки о проверке подлежат опечатыванию до особого решения. Где мастер Браун?

— На Большом Лангерне, — сказал я. Голос подвёл меня, и последнее слово вышло писком.

— А ты?

— Ученик.

— Гм. — Скьёль прошёл по верфи с таким видом, будто ему принадлежало и это место, и мы все заодно. Он трогал пальцем борта недостроенных лодок, заглядывал в пустые стапели, считал что-то в блокноте. Мне казалось, что с каждым его шагом стучит мое сердце. Я стоял перед сараем и не смел обернуться, потому что знал: за моей спиной, на стапеле, в нескольких шагах от инспектора, стоит корабль, который с утра умеет разговаривать.

Агата молчала. Я чувствовал, как она замерла, затаила скрип, закрыла оба иллюминатора. Со стороны это был просто красивый свежий корпус, подготовленный к первой окраске.

— Хорошая работа, — сказал вдруг Скьёль, остановившись прямо у борта. — Из чего?

— Сосна, — ответил я быстро. Слишком быстро.

— Сосна, — повторил инспектор и наклонился. Втянул воздух. Что-то в его лице изменилось: как будто сквозь серую маску усталого чиновника проступило другое выражение, тревожное, почти жадное. — Любопытно. Пахнет не сосной.

— Смолой, — сказал я. — Мы сегодня смолили.

— Да, вероятно. — Он выпрямился и очень внимательно посмотрел на меня. Глаза у него были усталые, бледные, как у человека, который давно не спал и не очень хочет, чтобы его ловили на этом. — Слушай, парень. Я не знаю, что ты построил и для чего, и знать не хочу. Но приказ гильдмейстера: опечатать всё неучтённое. Я приду завтра на рассвете с печатью. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Хорошо. — Он помедлил. — Если у тебя есть, куда её деть, деть бы стоило. Но я этого не говорил.

Он ушёл, а двое помощников засеменили следом, не оглядываясь. Я ещё некоторое время стоял, глядя на пустые ворота, и только когда звук шагов совсем затих, обернулся к шхуне.

— Он что, нам помог?

— Нет, — сказала Агата. Голос у неё был странно сухой. — Он испугался. Я слышала, как у него бьётся сердце. Люди пугаются так, когда видят то, о чём им запретили думать.

— Гильдия запретила думать о кедровых шхунах?

— Не знаю. Но он узнал запах.

Я сел на бочку. Рядом поплескивала вода под стапелем, густая, тёмная, и я вдруг понял, что нужно делать, ещё до того, как начал об этом думать. Мастер Браун вернётся не раньше воскресенья. Скьёль придёт на рассвете с печатью. Если печать упадёт на борт, шхуна встанет на привязь до тех пор, пока Гильдия не решит, что с ней делать. Возможно, никогда. А за ней придут, чтобы разобрать на доски.

Вопрос был не в том, хочу ли я идти на край карты. Вопрос был в том, готов ли я отдать единственное своё дело, единственную вещь, которую сделал сам, в чужие руки, которые будут пилить её на ровные чистые доски.

— Агата, — сказал я. — Если я попробую вывести тебя сегодня ночью, ты поможешь?

— Я только этого и жду, — ответила шхуна. — С самого утра.

Остаток дня ушёл на сборы. Я ходил по мастерской и брал: лишний бочонок воды, мешок сухарей, сыр, который Браун оставил на полке, рулон парусины, смолу, бухту каната, старый компас с треснувшим стеклом, который висел над верстаком ещё до меня. Я воровал у человека, который меня кормил, и каждое взятое мной ведро жгло ладони. Перед закатом я сел и написал на куске доски, потому что бумаги не нашёл:

«Мастер. Я взял то, что вы мне оставили. Если вернусь, отдам всё, и тебя тоже. Тео».

Я зачеркнул «тебя», написал «вас», зачеркнул «вас», написал «тебя». Поймал себя на том, что вожусь со словами, как с заготовкой, и положил доску на верстак, пока не передумал.

Когда стемнело, я вышиб клинья из-под полозьев. Шхуна вздрогнула, потом тихо, почти беззвучно, поползла по стапелю. Мне казалось, что скрип полозьев слышно на весь город. Я шёл рядом, придерживал её рукой и шептал: «Тише, тише, давай, давай».

— Я не боюсь, — заметила Агата. — Это ты шепчешь, как вор.

— Я и есть вор.

— Ты строитель. Это разные вещи.

Корпус коснулся воды. Всплеск был таким мягким, будто море приняло её, как свою. Агата качнулась, выровнялась, и я почувствовал под ногами что-то новое: не просто дерево, а дыхание. Лёгкое, ровное, как у спящего человека, который наконец улёгся удобно.

Я взобрался на борт, поставил на корму бочонок, перекинул канат на кнехт и обернулся к тёмной громаде порта. Вальмар спал. Над крышами висели редкие фонари, в бухте покачивались рыбацкие лодки, и вся эта сонная жизнь, к которой я три года не принадлежал, казалась вдруг очень красивой и очень чужой.

— Я не уверен, что смогу, — признался я вслух.

— Никто не уверен, — сказала Агата. — Но ты уже на борту.

Я хотел ответить и вдруг замер.

Из трюма, из-под палубы, где лежали мешки и бочонки, донёсся звук. Тихий, осторожный, но совершенно отчётливый. Кто-то осторожно переступил с ноги на ногу и затаил дыхание.

— Тео, — очень спокойно сказала Агата. — Я хотела тебя предупредить с самого вечера. Кроме нас, на борту кто-то есть.

Судовой журнал шхуны «Агата», запись первая и пока единственная. Спущена на воду в ночь со среды на четверг, без свидетелей. Экипаж: один человек и, по неподтверждённым сведениям, один неизвестный пассажир. Груз: сухари, вода, сыр и очень много надежды. Курс не определён. Цель обозначена словами: «край карты».