Туман по расписанию

Утром Эйнар вернулся домой, лёг на диван в гостиной и три часа смотрел в потолок. Это был подробный, методичный взгляд, каким смотрят на показания прибора, заведомо неверные.

Столб тумана не был ошибкой датчика. Он проверил это дважды: сравнил три независимых источника, спутник, дальний пост и старую камеру на мысе, которую никто не выключал со времён строительства порта. Все три подтвердили одно и то же. Точка находилась на азимуте триста десять, в семи километрах, на седловине между двумя гребнями, туда, куда не вела ни одна дорога и где последним человеком, о котором помнили в Скугафьордюре, был пастух, поднявшийся за заблудшей овцой в тысяча девятьсот тридцать четвёртом году. Овцу, говорили, он нашёл. Дорогу назад нет.

Версия первая: Фрейя ушла в горы, замёрзла и лежит в снегу. Эту версию Эйнар отбросил, потому что отряд прочесал каждый метр до гряды. Версия вторая: она ушла из дома по собственной воле и спряталась где-то в районе, где её никто не ищет. Эту версию он отбросил, потому что Фрейя не умела прятаться. Она умела исчезать в рисунках, в наушниках, в молчании. Но в горы с рюкзаком она не ходила никогда: она боялась высоты.

Версия третья оставалась единственной, и ему она не нравилась.

В половине двенадцатого он встал, умылся, выпил кофе и пошёл в комнату бабушки.

* * *

Комната не менялась с августа. Мама проветривала её по пятницам и вытирала пыль, но ничего не переставляла. На кровати лежало лоскутное одеяло. На столике у окна стояла чашка в красный горошек, и на дне её засох след чая. В комнате пахло ланолином, гвоздикой и чем-то ещё: прожитым, тёплым, привычным. Эйнар постоял у порога, как постоял бы перед закрытой дверью лаборатории, где идёт эксперимент, к которому его не допускали.

Он не пошёл на её похороны в том смысле, в каком люди туда ходят. Он стоял в нужной точке в нужный час, в тёмном костюме, и держал зонт над мамой. А потом достал телефон и посмотрел давление: циклон шёл с юго-запада, в ближайшие шесть часов ожидался ливень. Он сказал маме: «Надо идти, начнётся дождь». Она посмотрела на него так, словно он сообщил что-то непристойное. Фрейя промолчала, и он принял это за согласие.

Это было шесть месяцев назад. Он до сих пор помнил, как плотно сидел на нём тот костюм.

Под кроватью стоял деревянный сундучок. Эйнар вытащил его, открыл. Внутри лежали шерстяные клубки, коробочка с булавками, фотографии, перевязанные ниткой, и тетрадь в зелёной клеёнчатой обложке. Он открыл её на середине.

Почерк у бабушки был крупный, острый, мужской. Строки шли ровно, и в начале каждой стояла дата. «Четырнадцатое марта. Ветер восточный, сильный, шерсть не сохнет. Рагнхейдюр принесла пироги, обиделась, что я не ем. Ем. Просто потом». «Двадцать второе марта. Юго-запад, тепло, снег сходит. Эйнар сегодня разобрал мой барометр и собрал заново, лучше, чем был. Молчит, как отец. Надо бы его обнять, да он не любит». «Третье апреля. Туман. Хороший, густой. В такие дни думаю о Торе».

Эйнар остановился.

Бабушка вела дневник погоды. Столько лет, и никто не знал. Он листал страницы, и ему казалось, что он слышит её голос: ровный, сухой, чуть насмешливый. Каждая запись начиналась с давления и ветра, а заканчивалась чем-то, чему не нашлось бы графы ни в одном журнале наблюдений. «Шторм. Спала плохо, снилась лодка». «Ясно. Цветут первоцветы. Было бы кому показать».

У него защипало в носу, и он сказал себе, что это пыль.

На самом деле он понял вещь простую и страшную, которую раньше нарочно держал от себя подальше. Цифры не умеют скучать. А он, оказывается, умеет.

Он перелистнул ещё несколько страниц, и на одной из них, обведённой в рамку, прочёл:

«Долина не прячется. Она стоит там, где человек не хочет, чтобы его нашли, и открывается тому, кто идёт к ней не от неё, а за кем-то. Дорога не прямая: нужно идти от того, что считаешь точным, к тому, что боишься сказать. Туман не прячет дорогу, он проверяет, правда ли тебе нужно идти».

Ниже, другими чернилами, мелко, будто позже, было дописано: «Тор там не был. Я спрашивала. Ответили, что страницу не закрыли».

Эйнар перечитал строчку три раза. Потом закрыл тетрадь, положил её во внутренний карман куртки и вышел из комнаты, ничего не трогая и не закрывая дверь, как выходят из чужого дома, где тебя вдруг узнали.

* * *

Станцией руководил Магнус Бьёрнссон, плотный, бородатый человек с лицом, на котором природа однажды сделала запись «хмурый» и потом забыла её исправить. Эйнар застал его в диспетчерской над чашкой кофе.

— Мне нужен выходной, — сказал Эйнар. — Не знаю, на сколько.

Магнус долго смотрел на него.

— Я слышал про сестру. — Он отвернулся к экрану. — Тебе нужно на север. Ты нашёл что-то на квадрате четыре-Е.

— Откуда вы…

— Я вешу сто пятьдесят килограммов, но не слепой. Вчера ты дежурил, а я пришёл утром и увидел, что в журнале стоит не по форме. — Он провёл пальцем по строчке. — «Она там». Двадцать шесть лет я работаю здесь и ни разу не видел, чтобы наблюдатель писал такое.

Эйнар молчал.

— Бери анемометр, бери аварийную рацию, бери термос, — проворчал Магнус. — И не потеряйся. У меня и так один стажёр.

Это означало «возвращайся», и Эйнар это понял.

* * *

Мама стояла в дверях, когда он выходил. В руках у неё был свёрток с бутербродами и носки, которые она вязала сегодня утром, потому что не могла придумать, что ещё делать.

— Ты идёшь за ней, — сказала она.

— Да.

— Я не буду спрашивать, куда.

— Хорошо.

Она протянула ему свёрток, и пальцы у неё дрожали.

— Привези её. — Она сглотнула. — И себя тоже привези. Слышишь?

Эйнар кивнул. Он хотел сказать «мама, я люблю тебя». Он знал это предложение, составил его в голове, как схему, и каждое слово в нём было на месте. Он открыл рот и услышал:

— Прогноз благоприятный. Давление растёт.

Мама рассмеялась. Это был короткий, сдавленный смех, больше похожий на всхлип, но в нём было больше тепла, чем во всех словах мира.

— Иди уже, метеоролог.

* * *

Он вышел за кладбище в восемь вечера, когда над фьордом висело чёрное небо без единой звезды. Тропа поднималась вверх, едва заметная под снегом. Рюкзак оттягивал плечи: термос, бутерброды, анемометр, аварийная рация, налобный фонарь, бабушкина тетрадь и сложенный вчетверо чистый лист, который он забрал с кухонного стола и сам не знал зачем.

Возле последней могилы стоял Хельги с собакой.

— Я не пойду с тобой, — сказал он. — Не позовут. Мой отец говорил: туман в той седловине — дверь. Двери не открывают, не постучав.

— Вы знали?

— Я знал, что знаю. Это разное. — Хельги порылся в кармане и достал грелку для рук, запаянную в пластик. — Когда войдёшь, скажи им, зачем идёшь. Только правду. Не ту, что красиво звучит.

— Кому «им»?

Хельги пожал плечами.

— Туману, — сказал он, как будто это было очевидно.

Хекла шла рядом с Эйнаром ещё километр, потом остановилась на гряде, у самой линии, где кончались следы. Села, подняла уши и тихо заскулила. Она смотрела куда-то за него, на север, и в её собачьих глазах было что-то очень похожее на уважение.

— Останься, — сказал он ей. — Там, куда я иду, собак, наверное, не любят.

Хекла лизнула ему перчатку и осталась.

Эйнар пошёл дальше один. Снег хрустел под ногами, ветра не было, приборы в рюкзаке показывали минус семь и ясное небо. Он шёл по азимуту триста десять и считал шаги, потому что это было единственное, что у него получалось делать без сбоев. В два часа без пятнадцати он поднялся на седловину и остановился.

Прямо перед ним лежало ровное, пустое снежное поле, как лист на кухонном столе.

Эйнар достал барометр. Давление было стабильно: тысяча двадцать гектопаскалей. Он смотрел на стрелку и ждал.

И стрелка пошла вверх.

Не вниз, как идёт, когда приближается циклон, а вверх, быстро, отчаянно, как будто воздух над полем сжимали невидимой рукой. Тысяча двадцать пять. Тысяча тридцать. Тысяча сорок. Таких значений не бывало нигде в мире.

Из ямок в снегу, из трещин в насте, из-под его собственных ног начал подниматься туман. Белый, плотный, пахнущий мокрым камнем и хлебом. Он не шёл снизу, как положено туману, не полз с воды. Он шёл оттуда, куда Эйнар направлялся, и шёл ему навстречу.

Эйнар убрал барометр. Это был первый раз в его жизни, когда он убрал прибор, не дождавшись показаний.

— Хорошо, — сказал он вслух. — Я иду.

И вошёл в туман.